Дата выхода оригинала: 04.09.24

* * *

Филипп IV вскинул голову. Заметив сомнение в его глазах, папа Людовико благодушно заговорил:

— Мой дорогой юный король. На сей раз я вынужден воззвать к вашему состраданию.

По мнению Людовико, Лариесса окончательно лишилась рассудка, но и сам Филипп был не в себе. Какой бы порочной ни была эта женщина, понтифик всё же испытывал крупицу жалости к совершенно сломленной великой герцогине Лариессе — вернее, к родственнице простолюдина Эда.

— Я понимаю, что она совершила тяжкий грех. Но разве перед нами не глубоко больная женщина? Даже если вы увезёте её и подвергнете каре, она едва ли способна осознать содеянное и принести искреннее покаяние…

Помимо принципа соразмерного воздаяния за причинённые страдания, богословская школа Recollectio Veritas, Школа Возвращения Истины, возглавляемая кардиналом де Маре, видела в наказании ещё одну важнейшую функцию — исправление и покаяние преступника. Папа намеренно ввернул довод о «неспособности к раскаянию», чтобы укрепить авторитет кардинала и добавить веса его учению в глазах присутствующих.

С этими словами понтифик бросил беглый взгляд на Лариессу:

— К тому же она больше не представляет ни малейшей угрозы для короны.

За Лариессой не стояло никакой собственной фракции. Стоило арестовать герцога Эда — и с великой герцогиней было кончено. Прав на престол у неё не имелось, а значит, никто не станет использовать её в придворных интригах.

— Она лишь совершенно одинокая больная. Позвольте отправить её в один из монастырей Святого Престола, дабы она провела там остаток своих дней.

Самому папе Людовико оставалось жить от силы полгода, и освободившееся место предстояло занять кардиналу де Маре. А значит, человеком, в чьих руках вскоре окажется окончательная власть над заключением Лариессы, станет отец пострадавшей — Ариадны де Маре. Выбор, прямо скажем, далеко не беспристрастный.

Однако папа рассудил, что даже злопамятный Симон де Маре обойдётся с ней куда милосерднее, чем безумный Филипп.

— Окажете ли вы уважение моему сану, Ваше Величество? — мягким, вкрадчивым голосом обратился к нему Людовико.

Казалось, что он всего лишь задаёт вопрос, но для Филиппа IV эти слова были равносильны прямому принуждению. И дело было не только в том, что старик, говоривший слабым, дрожащим голосом, сам по себе был широкоплечим здоровяком с окладистой бородой. Папа Людовико всё ещё не огласил своего решения по поводу всеобщей амнистии по Алеманнскому закону. Филиппу было жизненно необходимо добиться желаемого от понтифика, поэтому ему оставалось лишь прикусить губу и склонить голову.

— Да будет… на то всемилостивая воля Вашего Святейшества…

Как только из уст монарха, не привыкшего утруждать себя учтивостью, прозвучали слова вынужденного согласия, в громком скандале была поставлена точка. Присутствующие выдохнули с облегчением, увидев, что Филипп IV безропотно принял волю папы Людовико.

По приказу короля капитан гвардии схватил Эда и поволок его за собой, словно пса. Казалось, Филипп попросту срывал злобу за то, что папа заставил его отступиться от другой жертвы.

Провожая взглядом поверженного великого герцога, Альфонсо крепко сжал руку Ариадны. Он испытывал глубокое облегчение оттого, что всё наконец закончилось. Девушка ответила на его пожатие, и на краткое мгновение их пальцы переплелись.

Однако этот мимолётный жест не укрылся от яростного взгляда Лариессы. Совершенно не осознавая, какую милость ей только что даровали, она забыла даже о присутствии самого папы.

Воспользовавшись тем, что могучие стражники слегка ослабили хватку, девушка вырвалась вперёд и истошно завопила:

— Ты ничем не лучше других, Альфонсо де Карло!..

Искажённая ярость Лариессы наконец выплеснулась на самого Альфонсо. За всю долгую историю их отношений подобное происходило впервые.

— В конце концов, тебе просто нужна была смазливая девка!..

Поражённые столь дикой, несусветной выходкой, присутствующие замерли, уставившись на неё. Но Лариессе было всё равно.

— Ты положил на неё глаз, потому что она высокая, худая и грудастая!.. А на меня ты даже взглянуть не соизволил — лишь оттого, что я телом не вышла! Но я не могу это изменить! И что ж теперь, если не уродилась такой же, значит, мне тебя никогда не заполучить?!

Голос Лариессы срывался на жуткий хрип, словно она только что глотнула расплавленного свинца:

— Это несправедливо! Несправедливо! Что в этом такого?! По статусу и положению именно я была твоей парой! На всём Центральном континенте нет женщины, которая подходила бы тебе так, как я! Да моим приданым было само Галлико! Я же в сто, в тысячу раз лучше этой жирной твари!..

Пока разыгрывалась вся эта сцена, принц Альфонсо почти не вмешивался, предпочитая действовать через других. Всё это время он — по крайней мере, в сравнении с остальными — был возмутительно спокоен. Но оскорбление в адрес Ариадны впервые заставило его перекоситься от гнева.

Принц шагнул вперёд и решительно пересёк коридор. Подойдя к Лариессе, которую удерживали двое стражников, он склонился к самому её лицу.

Время было позднее. Тесный коридор освещал лишь десяток пылающих на стенах факелов, но даже в этом мерцании разница между ними бросалась в глаза: свежая, загорелая кожа молодого мужчины и мучнистое, преждевременно состарившееся лицо Лариессы. Но ещё разительнее был контраст в том, какой отпечаток выражение чувств оставило на их лицах за эти годы.

— Следи за языком.

Лариесса пыталась втоптать Ариадну в грязь, уверяя, будто за душой у той ничего нет, но сама она не понимала самого главного.

— Ты ни черта о ней не знаешь. Не смей даже заикаться об Ариадне.

Мужество идти напролом там, где выхода не видел никто. Упрямая стойкость собирать себя заново после поражений и снова вставать на ноги. Молчаливая забота о тех, кто выбился из сил, и готовность вести за собой, заслоняя слабых от любого удара.

Лариессе не дано было постичь ничего из этого. Для неё Альфонсо был лишь ослеплённым страстью глупцом, который бездумно заступается за любовницу.

— Говорят же, что у мужиков похоть мозги затмевает! — глаза Лариессы блеснули безумным огнём. — Вот и ещё один, думающий не головой, а головкой! И при этом ты прикрываешься чистой, возвышенной любовью, что продлится тысячу лет?! Лицемер! Какая мерзость!.. Какая гадость!..

Она резко повернулась к Ариадне и истошно завопила:

— Сейчас ты околдовала его молодостью и красотой! Но стоит тебе состариться и подурнеть — он непременно тебя бросит! Я — твоё будущее!..

Сословная спесь. Напрочь извращённое понимание причин и следствий.

Альфонсо лишь с отвращением цокнул языком:

— Как только свет носит такое чудовище?..

Весь этот грандиозный крах породила слепая вера в лестницу титулов: убеждённость в том, что самая выгодная невеста непременно получает и самого завидного жениха вместе с его любовью — и что иначе попросту быть не может.

В ответ на проклятия Лариессы Ариадна неспешно шагнула вперёд. Альфонсо попытался её остановить, но девушка лишь подняла руку, показывая, что всё в порядке.

— Мне уже доводилось слышать нечто подобное, — спокойно произнесла она.

«Сколь бы сильно мужчина ни вожделел женщину, стоит ему заполучить её — и любовь угаснет. Пройдёт год, от силы три — и любая ему наскучит!»

— Но это неправда, — произнесла она вопреки голосу Изабеллы в своих мыслях. — Этот мир устроен совсем иначе.

Столь жалкий конец ждал те союзы, где не было места любви — где царили лишь слепая похоть, жадность и алчность. Не искренний диалог, понимание и забота, а жажда обладания и корысть.

Лариесса забилась в истерике:

— Ложь!.. Все мужчины одинаковы! Для них женщина — это просто смазливая мордашка! Посмотри на меня! И Альфонсо де Карло — точно такое же отродье!..

Ариадна посмотрела ей прямо в глаза.

— Не думай вы подобным образом… — Голос её звучал ровно, чуть задумчиво и отрешённо. — Быть может, именно вы сейчас стояли бы рядом с принцем.

На лице Лариессы застыло такое выражение, будто её со всей силы ударили по затылку.

Я… Я сделала что-то не то, и потому он бросил меня? У нас всё-таки был шанс?..

— Ещё чего, — Альфонсо даже рассмеялся от недоумения. — Не думай о пустом.

Стоило облечь в слова мимолётную тень сомнения, как она неизбежно порождала цепь пустых раздумий. Когда с неотложными делами покончено, времени едва хватает на светлые и радостные мысли — тратить его на бесплодные, изматывающие терзания было попросту жаль.

— Никаких шансов не было изначально.

Альфонсо прикоснулся губами ко лбу Ариадны прямо на глазах у папы Людовико и самых влиятельных людей из разных стран. По континенту давно ходили слухи, что принц Этрурии всерьёз увлечён второй дочерью кардинала, но многие считали это лишь мимолётной блажью. Теперь же все разом зашептались.

Не обращая на них ни малейшего внимания, Альфонсо галантно предложил Ариадне руку:

— Пойдём, Ари.

Ариадна улыбнулась и мягко опустила левую ладонь на его правое предплечье.

Стиснутая стражниками с двух сторон, Лариесса неотрывно смотрела на них. Золотой Принц, которому так и не суждено было принадлежать ей, уводил под руку черноволосую красавицу. Они подходили друг другу. Их мир был светлым, прекрасным и сияющим.

А то место, где осталась я… Мой мир…

Горло сдавили судорожные, захлёбывающиеся рыдания. Её отца уже увели. В опустевшем коридоре, со скрученными за спиной руками, она безутешно плакала от бессилия.

Её связь с Золотым Принцем — была ли там хоть крошечная надежда в самом начале или нет, — со временем превратилась в замок из песка, выстроенный на крупицах правды и слепых иллюзиях.

Сегодня он с грохотом рухнул и рассыпался в прах. Всё было кончено.

— Шевелись, Валуа.

Стражник грубо пнул её под колено. Теперь перед ним была не великая герцогиня, а обычная преступница.

○ ○ ○

После громкого ухода Лариессы недовольный король Филипп IV побрёл в свои покои, едва передвигая ноги. Его переполняло раздражение, но высказать его вслух он не мог.

Принц Альфонсо и графиня де Маре уже ушли. Следом за ними удалились папа со своим новым помощником, и только тогда зеваки начали расходиться.

В коридоре остался лишь беспорядок. Юные послушники, на которых лежала вся чёрная работа, ползали по полу и торопливо собирали перепачканные листы пергамента, валявшиеся под ногами.

— Стойте! Погодите! — прямо перед ними выскочил Манфреди. — Это личные письма принца! Их нужно вернуть владельцу!

— Но ведь мы на территории Святого Престола… — заупрямились те.

Рафаэль, стоявший рядом, тут же пришёл на выручку старому другу:

— Переписка членов королевской семьи приравнивается к государственной тайне. Если эти письма писал принц Этрурии, они принадлежат его королевству. Даже Святой Престол не вправе их вскрывать без разрешения. Письма следует вернуть.

Раз уж сам человек в сутане заговорил о правилах, юным послушникам Треверо ничего не оставалось, кроме как отступить. Время было позднее, и спросить напрямую у папы или кого-то из старших они всё равно не могли.

Едва они отошли, Манфреди в панике принялся сгребать рассыпанный по полу пергамент.

— Помочь? — предложил Рафаэль.

— Не надо, я сам, — воскликнул Манфреди, замотав головой, и тут же добавил с деланной шутливостью: — Святой Престол пусть занимается своими делами! А принца Альфонсо я беру на себя!

Рафаэль смерил его косым взглядом и, буркнув что-то вроде «помогай вот таким придуркам…», вразвалочку удалился.

Избавившись от него, Манфреди с отчаянным усердием принялся выгребать оставшиеся листы. Столь яростное рвение вовсе не было порывом преданного вассала — им двигала исключительно шкурная выгода. Подбирая между делом письма Альфонсо, Манфреди проворно перебирал пергамент, выискивая послания от Беделии.

Запихав всё остальное в мешок, он бережно зажал в руке несколько заветных листков. Порядок был перепутан, а от текста остались лишь разрозненные куски — судя по всему, Лариесса сохранила только те фрагменты, которые интересовали её саму.

Впрочем, Манфреди хватило и этого.

Любимый синьор Манфреди,

осень проходит, опадают листья, и мне вновь вспоминается ваш силуэт… […]

Дражайший синьор Манфреди,

Отец направил вашей семье последний ультиматум. Он заявил, что прошло уже целых три года с тех пор, как вы покинули родину, и он больше не намерен закрывать глаза на то, что от вас не пришло ни строчки.

Ваши родители просили его сменить гнев на милость, объясняя, что и сами не получили от вас ни единой весточки. Однако отец лишь отрезал: «Человек, не пишущий даже родным родителям, и вовсе лишён всякого воспитания!» Граф Манфреди в долгу не остался: «Как можно так бесчестно нападать на людей, чей сын воюет во имя Господа, когда мы даже не знаем, жив ли он?!»

Наши отцы страшно разругались. Признаться, душа моя не на месте. Ведь с вами… всё в порядке, правда? Неужели вы пали на поле боя или ранены столь тяжело, что не в силах даже написать пару строк?..

В остальных фрагментах писем тоже сквозило отчаяние: второй раунд ссоры между отцами, растущее давление её семьи, мольбы прислать хоть какую-то весточку и жалобы на его молчание.

Пальцы Манфреди задрожали так сильно, что пергамент заходил ходуном, а перед глазами всё поплыло.

— Синьорина Беделия…

○ ○ ○

Едва они скрылись с глаз толпы, как Людовико пошатнулся и привалился к стене. Кардинал де Маре торопливо вытащил из-за пазухи маленький стеклянный флакон и влил содержимое прямо в рот папе.

Людовико тяжело дышал, ещё несколько секунд опираясь на стену, а затем со стоном выпрямился. Промежутки между приёмами фиолетового яда становились всё короче.

— Полагаю, с сегодняшней суматохой покончено. Отличное вышло представление.

— Но почему вы остановились? — спросил кардинал де Маре. — Разве сегодня не прозвучало прямое свидетельство, что Филипп IV пытался убить принца Альфонсо?

Короля Галлико можно было прижать куда сильнее.

— Отказ передать обещанное золото на Священную войну, вечное противодействие главнокомандующему, великому герцогу Ольденбургу… Если припомнить Филиппу всё это, его можно было бы и отлучить от церкви.

Но даже если бы до отлучения дело не дошло, одна лишь угроза принесла бы Святому Престолу ощутимую выгоду: чтобы избежать кары, Галлико пришлось бы пойти на серьёзные уступки.

— Почему вы так просто отпустили его?

Папа Людовико обернулся и смерил кардинала де Маре нечитаемым взглядом. В нём смешались сразу два чувства. Первым было возмущение.

Он что, дерзить мне вздумал? Смеет ставить под сомнение мои решения?

А вторым…

— Неужели ты считаешь, что я проявил к нему снисхождение?

Можно ли вообще доверить будущее этому тупице?..

— Думаешь, я просто так отправил великую герцогиню в монастырь?

Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK