О том, что моё сердце поражено одной из тех болезней, что официально числятся «особо тяжёлыми и редкими», я узнала в конце февраля – как раз тогда, когда закончились вступительные экзамены в старшую школу.

Я ведь старалась. Ради отца – зубного врача, который при всей своей привычке «делайте что хотите» умудрялся быть невыносимо строгим ровно в одном: учёба должна быть идеальной. И я, как ему хотелось, поступила в школу с вполне приличным уровнем.

Но время от времени сердце пронзало так, будто его скручивали и давили в кулаке. Боль не уходила, а наоборот – стала подбираться всё чаще, всё ближе. После экзаменов я не выдержала и призналась бабушке. Она молча собрала меня и повезла в больницу.

Сначала это была обычная районная терапия – «наблюдение», «витамины», «не нервничать». Но сколько ни ходи – легче не становилось. Меня направили в университетскую клинику. Анализы, аппараты, обследования, снова анализы… и только после множества проверок мне наконец сказали правду: болезнь неизлечима. Пока.

На следующий день я должна была стать старшеклассницей. Но вместо этого – ещё до церемонии поступления – оформили академический отпуск.

Бабушка пыталась меня подбадривать, говорила правильные слова и держалась, но я знала: по ночам она плачет. Отец, как обычно, сохранял внешнее спокойствие – и всё же в его ровном голосе будто появлялась трещинка. А мамы давно не было: она умерла от похожей болезни, когда мне было три года. Наверное, поэтому им обоим было вдвойне больнее.

Выбор оставался всего один из двух: жить дальше, ожидая разработки лекарства… или лечь в холодный сон, пока лекарство не появится.

– Холодный сон… – сказала я в тот день в больнице, и собственный голос показался мне чужим. – Это же процедура, при которой можно проспать до семидесяти лет, да? Я проснусь – и, может быть, все, кого я знаю, уже умрут. Представить, что мне придётся жить в мире через семьдесят лет одной… мне страшно до дрожи.

С того дня дома начались бесконечные «семейные советы» – каждый вечер. Бабушка слушала меня так, будто ей физически больно, а отец мрачнел всё сильнее.

– В таком мире жить… да какой смысл? – срывалась я. – Это же как будто меня просто выкинут в будущее! Без спроса!

– Аока, – отец говорил жёстко и почти ровно, – врач, который ведёт тебя, заслуживает доверия. Самое разумное – остановить прогресс болезни и ждать, пока найдут лечение.

– Да у этого метода ещё и примеров толком нет! – я почти кричала. – Пап, да он просто хочет «сделать себе имя» на таких случаях, вот и всё!

– Хватит!

От внезапно поднятого голоса я вздрогнула.

Отец – с тщательно зачёсанными назад волосами, с этой своей «врачебной» холодной собранностью – когда он так смотрел, в комнате сразу натягивалась струна. Бабушка нахмурилась и бросила на него быстрый, колючий взгляд.

– Давай сначала услышим, что чувствует Аока, – сказала она тихо, но твёрдо.

А я… я сама ещё толком ничего не понимала.

Если честно, самое точное слово было бы: неверие. Будто мне сообщили не про меня. Будто это перепутали людей. Потому что у меня столько всего было впереди. Столько планов. Казалось, жизнь только начинается.

И когда мне сказали диагноз, первой мыслью было: это же сон, правда? Сейчас я просто лягу спать – и завтра проснусь, и всё вернётся на место. Я снова буду смеяться с друзьями над глупыми видео, прибегать домой, быстро делать домашку, играть в приложении даже в ванной, а ночью до самого утра смотреть игровые ролики Шивасу…

Нежелание верить, накатывающее отчаяние, бессонные ночи.

Но однажды приходит момент, когда «потом» заканчивается. Когда надо решать.

– Тогда… пусть будет сезонный холодный сон.

Я произнесла это неожиданно спокойно. Вспомнила про новый метод заморозки, который недавно показывали в новостях. Отец и бабушка уставились на меня широко раскрытыми глазами – как будто я сказала что-то невозможное.

– Если меня будут будить четыре раза в год… – продолжила я. – Тогда я согласна на холодный сон.

– Аока… – отец произнёс моё имя и будто хотел сказать ещё что-то, но проглотил слова.

Конечно, пробуждения дают нагрузку на тело. Конечно, если уж замораживаться, то «намертво» – так надёжнее остановить болезнь. И ещё – это была почти экспериментальная процедура, вокруг неё спорили, её критиковали.

Но я не могла согласиться на другое. Я хотела видеть «сейчас». Хотела хоть иногда держаться за реальность. Я не хотела проснуться одна – в мире, который ушёл далеко вперёд и забыл меня, как забывают старую фотографию в ящике.

– …Хорошо, – наконец сказал отец. – Я поговорю с врачом.

Я молча кивнула.

Так началась моя жизнь, в которой я могла просыпаться всего на одну неделю в каждом сезоне.

***

– Закройте глаза. На счёт три, два, один – вдох.

Я послушалась. Закрыла глаза, вдохнула… и сознание погасло, словно кто-то выключил свет.

Первый холодный сон начался в апреле – в мой первый год старшей школы.

«Сезонный» – значит просыпаться раз в сезон, чтобы разрыв с течением времени не становился чудовищным. Даты выбирались из ограниченного списка. Я выбрала апрель, июль, октябрь и январь.

Меня попросили выбирать очень внимательно. Потому что причина была жестокая и простая: разбудить меня в другой день невозможно.

Если это не катастрофа масштаба конца света – никто, ни врачи, ни семья, не имеет права «просто взять и поднять» меня раньше или позже. Изменить интервалы пробуждений – значит рискнуть жизнью. Это было закреплено законом, и исключений не было. Даже если что-то случится. Даже если кто-то будет умолять.

Перед тем как уснуть, я подписала согласие – с точными датами пробуждений до мелочей.

***

И вот – примерно через три месяца после первого холодного сна… Я проснулась слишком легко. Будто не спала больше девяноста дней, а просто задремала на уроке.

Лето. Я открыла глаза и на секунду растерялась: вместо привычной комнаты – больничный потолок. Но тут к кровати бросилась бабушка с лицом, будто она вот-вот расплачется.

– Доброе утро, Аока.

– Доброе утро, бабушка.

Моя маленькая бабушка – с белыми волосами, коротко остриженными – улыбалась так, что глаза превратились в тонкие линии. Опять подстриглась? Я боялась, что увижу её резко постаревшей… но, конечно, за три месяца человек не превращается в старуху из кошмара.

– Поехали домой, поедим. Доктор сказал: эту неделю ты можешь жить как обычно.

– Ура! Я хочу твою никудзяга!

– Конечно, конечно. Всё, что захочешь, сделаю.

В первую «неделю пробуждения» я чувствовала себя бодро внутри – аппетит был, настроение тоже. Но тело… тело будто оставили где-то отдельно. Возвращать силы оказалось мучительно медленно: я еле ходила, и почти всё время ушло на реабилитацию.

Я никогда раньше не замечала, какая неделя короткая.

На втором пробуждении я уже строила планы: сходить на какое-нибудь событие, выбраться куда-нибудь, поесть вкусного… Но сил ушло ещё больше, и я отказалась от всего.

Я смотрела в соцсетях, как ровесники ездят в парк аттракционов, танцуют, смеются – и вдруг впервые по-настоящему поняла: я больше не в той же реальности, что они. Я лежала в кровати и тихо плакала, чтобы никто не видел. Страх от того, что «обычное» становится недоступным, пытался проглотить меня целиком.

Вот оно. С того мгновения, когда я выбрала холодный сон, я уже шагнула в другой мир. Отчаяние стало бесконечным, и сопротивляться ему с каждым разом хотелось всё меньше.

Ничего не поделаешь. Это мой выбор. Есть люди с болезнями тяжелее. Есть несчастные и совершенно здоровые. Не я одна. Надо принять. Надо смириться. Я повторяла это себе снова и снова, как молитву, потому что иначе не выдерживала.

Ровесники, которые взахлёб обсуждают симпатии, айдолов и школьные интриги, стали казаться мне существами другого вида.

Туда… в то «сияние» – лучше больше не лезть. Так легче. Тогда уж мне остаётся одно: вкладываться в то, что я люблю.

На третьем пробуждении я махнула рукой на всё и ушла в игры с головой. Это было великолепно. Впервые за долгое время я почувствовала, как внутри становится тепло, как будто сердце – даже больное – снова наполняется чем-то настоящим.

И именно тогда отец, который до этого молчал, наконец не выдержал.

– Со следующего раза ты будешь ходить в школу.

Ну конечно. Я знала, что он это скажет. Я просто надеялась – позже.

Я ведь и сама мечтала о школе. Мечтала попробовать подружиться. Но… я уже не понимала, как разговаривать с ровесниками. Потому что они казались мне далёкими, сияющими – будто витрина, на которую можно смотреть, но нельзя войти внутрь.

И если я приду туда, в это место, где сплошной блеск… мне будет только больнее. Тратить мою драгоценную неделю на боль – не хотелось.

Но отец смотрел серьёзно. А бабушка, кажется, тоже хотела, чтобы у меня было хоть немного «обычной школьной жизни».

Я устала. Мне стало всё равно. Не хотелось думать. Не хотелось спорить. Может, проще просто позволить жизни тащить меня туда, куда ей угодно…

С этим тяжёлым, липким ощущением я снова закрыла глаза.

***

И так я оказалась в школе.

– Цурусаки Аока. Моё хобби – смотреть игровые стримы «Шивасу». Я могу бодрствовать всего четыре недели в году, но… пожалуйста, давайте поладим.

После такой «самопрезентации» – наспех, как попало, с темой, на которую никто не знает, что отвечать, и болезнью, о которой никто не решится спросить, – я села за парту.

Отец, как всегда, оказался беспощаден: будто я обязана мгновенно догнать второй класс старшей школы, хотя меня год не было в жизни.

Классный руководитель выглядел так, словно ему по большому счёту всё равно – и это мне даже нравилось. Он и про болезнь читал с бумажки, даже не пытаясь делать вид, что «сильно переживает».

Какая разница – всё равно через неделю меня забудут. Быстрее, чем забывают практиканта.

Подростки всегда заняты тем, что им интересно. А я… я как инопланетянка, случайно заброшенная в эту блестящую среду. Ладно. Буду считать, что я сейчас в косплее на «обычную старшеклассницу». Так легче.

Я достала телефон, вставила наушники, открыла видео – и вдруг кожей почувствовала взгляды.

Ну конечно. Спящая школьница – редкий зверь.

Я старалась делать вид, что не замечаю, и вдруг обнаружила: класс опустел.

– Эй! А где все?!

Я вскрикнула – и парень у двери дёрнулся так, будто его ударили током.

Длинная чёлка, как у музыканта из гаражной группы, узкие глаза с тревожным взглядом, высокий, бледный, худой.

Типаж «хочется ткнуть пальцем и подразнить». Такой в каждом классе обязательно есть: мрачный, замкнутый.

– Можно я пойду с тобой?

Он снова забегал глазами и кивнул.

– Цурусаки-сан… эм… – пробормотал он по дороге. – Через две минуты звонок…

О, даже имя запомнил. Хотя ладно – я же только что представилась.

– Окей! Побежали. И не надо «Цурусаки-сан». Слушай, а тебя как зовут?

– Камиширо.

– А имя?

– …Року.

– Камиширо Року?! Что за имя! Круто звучит. Я, может, возьму его как никнейм!

От имени почему-то правда повеяло главным героем из истории про другой мир. И мне вдруг стало… любопытно.

Пока я с детской радостью крутила в голове его имя, Камиширо сам спросил:

– Ты сказала, что любишь Шивасу… ты часто играешь?

– Ага. У меня же всего неделя бодрствования… вот я и играю почти всё время.

– Это… разве хорошо?

Он смотрел удивлённо, и я его понимала. Семь дней – вроде как драгоценность. Но когда три месяца копятся новинки, неделя превращается в один миг.

– А ты играешь, Камиширо?

– Ну… да. Обычные игры.

Вот это да!

Я моментально ощутила родство и выстрелила вопросами один за другим:

– Во что? Мобилки? RPG? FPS? Хорроры?

Мне важно было всё: он любит сюжет или азарт, одиночные истории или адреналин, спокойствие или риск.

– В основном FPS.

– Правда?! Тогда ты же знаешь Шивасу! Ты смотрел его?

Я выпалила это с таким восторгом, что он почему-то сделал неловкое лицо.

Что такое? Он антифан?

Нет. Так не пойдёт. Если человек не знает прелести Шивасу – я обязана объяснить!

– У него идеальная пауза, понимаешь? Вот это чувство «между». И он постоянно угадывает замысел разработчиков – от этого смотреть вдвойне интересно!

– А… ага… понятно…

– Если бы Шивасу сам делал игры, он бы создал что-то невероятно классное.

Я сказала это почти бездумно – и тут Камиширо резко стал серьёзным.

– Ты правда так думаешь?

– А?

– Может, не поверишь… но я… я и есть Шивасу.

– …Чего?

Что он несёт?

Шивасу не показывает лицо. Весь такой таинственный. И чтобы он вот так просто оказался рядом – это звучало как глупый розыгрыш. И ещё – признаться в этом девушке, с которой только познакомился… тоже будто из выдумки.

Он пытается привлечь внимание? Но зачем ему моё внимание? Я не знала, что думать, поэтому сделала единственное, что пришло в голову.

– Покажи основание указательного пальца!

Я грубо схватила его за руку – и начала искать хоть какую-то примету. И тут меня ударило реальностью, как током.

– Здесь родинка… И голос… правда похож…

– Родинка? – он уставился на собственный палец так, будто видел его впервые. – А… и правда.

Голос – не слишком низкий, не слишком высокий, чуть сонный – теперь действительно становился узнаваемым.

– Тогда покажи, как ты входишь в аккаунт на Ютубе!

Он послушно открыл приложение, вошёл – и на экране возникла страница редактирования с тем самым знакомым значком, который я видела каждый день.

Меня накрыло так, что подкосились ноги.

– Это… это же… бог…

– Э?..

– Хорошо, что я проснулась…

В первый же день моей недели случилось нечто настолько яркое, что даже стыдно было верить.

Я вдруг подумала – просто, по-детски:

Я рада, что пришла в школу.

Человек, чьи видео были моей привычкой, моей подпоркой, моим «каждым днём» – стоял сейчас прямо передо мной. Чудо-событие, вломившееся в неделю, которая должна была пройти серо и тихо.

Я двумя руками обхватила его ладонь – как будто боялась, что он сейчас исчезнет, как сон, – и попросила то, что в обычной жизни никогда бы не осмелилась сказать:

– Пожалуйста… покажи мне у себя дома, как ты играешь. Вживую. С твоими руками…

– Что?..

– Я не хочу потратить эту неделю впустую… – голос дрогнул. – Пожалуйста. Побудь со мной.

Потому что в следующий раз, когда я проснусь, он может уже и не вспомнить обо мне. Может потерять интерес. Может снова стать просто голосом из экрана. А раз он уже раскрыл мне секрет – значит, сейчас самое время идти в наступление.

Я сказала это – и только потом поняла, что прозвучало как реплика из романтической дорамы. Камиширо покраснел, замолчал… а потом еле слышно пробормотал:

– …Ну, ладно. Можно.

– Правда?! Ура! Тогда сегодня после уроков!

– Сегодня?!..

– Конечно, сегодня! Потому что неделя – ужасно короткая!

Жизнь правда непредсказуема. И хорошее, и плохое приходит без предупреждения. И так началась моя неделя – неделя рядом с моим «богом». Неделя, которую я собиралась прожить на полную, пока мне снова не выключат свет.