Когда я жил с мыслью «мне всё равно», я ни разу не замечал, как меняются сезоны. Жарко – снимал лишнее. Холодно – надевал потеплее. Вот и вся «смена времён года», один и тот же круг.

То, что я начал чувствовать четыре сезона, случилось только после встречи с Аокой.

***

Три года назад, летом второго класса средней школы, я впервые занял первое место по итоговой контрольной – и именно с этого момента мир вдруг стал каким-то пустым. Будто всё вокруг потеряло вес.

– Камиширо, пошли домой, – позвал Исея.

Он был одним из немногих моих друзей. Мы оба не ходили в кружки, и он был моим игровым напарником ещё с начальной школы. Короткая стрижка, низкий рост – из-за которого он почему-то болезненно переживал, – зато характер лёгкий, нормальный. С ним рядом было спокойно.

Мы собирались, как обычно, зайти в игровой центр, но я поморщился:

– Исея, извини… меня зачем-то Окамото вызвал.

– Э-э, да что ж такое… – он надул губы. – Ладно. Увидимся. Тестовый гений, первое место.

– Да хватит, – хмыкнул я.

Я развернулся к учительской, думая, что речь пойдёт о трёхсторонней встрече с родителями или о будущем – что там обычно говорят. Я ведь ничего плохого не делал.

Я ошибся.

***

– Камиширо. Отвечай честно. Ты списывал, да?

– …Что?

Мужик лет сорока, в спортивном костюме, с загорелым лицом, уставился на меня так, будто я преступник. Это был Окамото – наш классный и одновременно тренер бейсбольной команды. Он обожал спортсменов и терпеть не мог таких, как я: «без кружков», «без движухи». Я всегда старался держаться от него подальше.

Он постукивал пальцем по столу – как метрономом. Давил.

Я не нашёл, что сказать. Обвинение было настолько нелепым, что голова на секунду отключилась.

– Я не списывал.

Тишина.

Я правда поднялся в рейтинге почти на десять мест. Но это не преступление. Просто в этот раз тест «лег на руку». Почему меня вообще надо в этом подозревать?

Окамото, будто разозлившись от моего спокойствия, сузил глаза.

– Два анонимных свидетеля. И перед тобой сидел отличник Киносита. Так?

– И что?

– Говорят, ты ёрзал и косился на его лист. «Подозрительно двигался».

Понятно. Киносита. Значит, он и пустил слух. Слишком прямолинейно. Даже смешно – если бы не было так мерзко.

– В этот раз я тебя «прощаю». Но вообще-то это серьёзнейшее дело.

Прощает? За то, чего не было?

Я смотрел на него молча, и внутри поднималась злость – медленная, густая. Окамото дёрнул бровью.

– Чего это за взгляд? Я тебя отпускаю, а ты…

– …

– Тут вообще-то «спасибо» говорят! Ты не попутал?!

И вдруг – крик. Он схватил меня за ворот и дёрнул к себе.

Учительская. Там были другие педагоги. Но никто не шелохнулся. Никто не сказал ни слова. Окамото будто давно копил – и теперь вываливал на меня всё сразу:

– Сидишь на уроках с лицом «мне плевать»! Такие, как ты, потом в жизни людям гадят! Настроение всем портят! Всё тянут вниз!

– …Что вы вообще имеете в виду?

– Меня бесит вот это. Учишься, вроде умный, а живёшь как попало, будто ничего не понимаешь. Будто тебе всё равно. Вот такие меня больше всего бесят…

Он прошептал последнее прямо в ухо – и резко отпустил.

Я потерял равновесие и рухнул на пол. Поднялся – медленно, как будто ноги стали чужими. Окамото смотрел на меня сверху вниз, как на мусор.

– Ты так и останешься – и у тебя в жизни ничего не получится.

Сказал – как приговор. И вышел, будто ничего не случилось.

А в учительской снова воцарилась обычная тишина. Ни один человек даже не посмотрел в мою сторону.

Я встал. И тоже вышел.

***

В коридоре меня уже ждали. Киносита и ещё трое – стояли у стены и улыбались. Они точно всё слышали. Я попытался просто пройти мимо.

И тогда что-то взорвалось болью в животе.

Удар.

– Ты меня давно бесишь, – тихо сказал Киносита, так, чтобы никто не услышал.

Его дружки хихикнули:

– Слышь, ты перебор…

А Киносита, как ни в чём ни бывало, наклонился ближе:

– Если ещё раз окажешься выше меня – я снова накидаю Окамото «свидетельства». Понял?

– Ты… чего добиваешься?

Он посмотрел холодно, как будто я не человек.

– Да ничего. Просто ты бесишь. У тебя лицо такое… будто ты вообще не думаешь.

Мне снова кинули в лицо это – «ты как будто пустой», «ты раздражаешь», «у тебя нет эмоций».

И это… почему-то заставляло людей считать себя вправе меня ломать.

– Ты – талант. Людей бесить, – усмехнулся Киносита.

И ударил второй раз. Сильнее. Меня чуть не вывернуло.

И только когда навстречу показалась учительница, они отступили, мгновенно став «обычными мальчиками, которые просто идут по коридору».

Слова начали вгрызаться глубже, чем побои.

«У тебя в жизни ничего не получится».

Фраза Окамото липла к коже, как проклятье.

***

На следующий день я пришёл в класс – и сразу почувствовал, что атмосфера изменилась.

Я подошёл к Исее.

– Исея… доброе…

– А… ага… – он отвёл взгляд.

Я осмотрелся. Кто-то шептался, поглядывая на меня. Кто-то демонстративно отворачивался. Киносита с компанией сидели и ухмылялись.

И меня кольнуло внутри: они уже сделали это.

– Исея… ты слышал что-нибудь странное?

– …Да.

– Что именно?

Он нерешительно показал телефон. Я даже не сразу заметил: пятнадцать минут назад меня выкинули из общего чата класса.

А Киносита уже залил туда аудиофайл. Я нажал «пуск».

Из динамика полилась ярость Окамото – но кусками, так ловко нарезанными, что получалось, будто я не отрицал обвинение. Будто я признался. Будто «меня простили» за списывание.

У меня внутри всё осело.

Вот до чего он дошёл.

– …Исея, ты тоже поверил?

Слова вышли сами – пустые и холодные.

– Нет, я… – начал он, и на секунду в его лице мелькнула паника. Может, он и не верил. Может, просто боялся спорить.

Но мне уже стало всё равно. В этом классе ему верили больше, чем мне. Вот и всё.

И когда где-то рядом девчонки шепнули: «Ну… вообще-то похоже», – это ударило сильнее любого кулака.

Правда? Я настолько никому не внушаю доверия?

Я не был душой компании. Я не болтал. У меня было мало друзей. Но я не думал, что для людей это автоматически означает: «ему можно не верить».

Я посмотрел на Киноситу. К нему тянулись ребята. Говорили: «Жесть, сочувствую, тебя подставили!» – и смеялись вместе с ним, хлопали по плечу.

Он был из тех, кого любят все: красивый, сильный, «правильный», лидер, «свой».

А я – нет.

И вдруг класс стал похож на витрину с чужими существами. Даже Исея. Даже он.

– Всё. Забей, – сказал я и сел на место.

Положил голову на парту так, будто хотел исчезнуть. Понимал, конечно: школа – крошечный мир. Но когда в радиусе ста метров тебя никто не считает человеком, которому можно верить – это ломает.

Больше всего ломает не страх и не стыд. А то, что тот, кому ты доверял, не смог встать рядом. После этого мне стало по-настоящему всё равно.

Я начал «сливать» тесты. Снижал оценки. Родители ругали – я молчал. Объяснять было лень. Слишком много сил на людей, которые всё равно не поверят.

Киносита бил – и я принимал это так, будто это погода. Будто спорить бессмысленно. Потому, что если тебе не верят – что бы ты ни сказал, это просто шум.

И тогда внутри укрепилось одно ощущение:

Если я остаюсь собой – у меня всё равно ничего не получится.

Я не хотел помнить среднюю школу. Потому что там почти нечего было помнить, кроме вещей, которые лучше бы стереть.

***

Вторник.

Сквозь щель в приоткрытых шторах просачивался утренний свет, и я проснулся на час раньше будильника. Наверное, из-за того, что впервые за долгое время мне приснился тот мерзкий сон из прошлого – пробуждение было тяжёлым.

Но в тот момент, когда я понял, что это всего лишь сон, меня накрыла такая огромная, почти болезненная, облегчённость.

Я прижал ладонь к груди – там, где тихо, глухо стучало сердце – и разблокировал телефон. На экране, куда обычно прилетают только уведомления из игр, висело сообщение с именем 【Аока】.

Я даже не задумался и сразу открыл.

【Почти не спала, хочу спать】 – и к этому прикреплён скриншот из игры, в которую мы рубились вчера после школы.

От того, что она такая же, как всегда, у меня внутри отпустило по-настоящему.

Я не хочу терять Аоку так легко, как когда-то потерял Исею.

Я искренне хочу сделать для неё хоть что-то. Даже если не понимаю, что именно способен. Если Аока будет улыбаться – мне этого достаточно.

Я поднялся, всё ещё в пижаме, включил компьютер и уставился в экран. Наверное, из-за сна во мне снова поднялось упрямое чувство: я больше не хочу возвращаться «туда».

Хочу оборвать эту липкую мысль – «сколько бы я ни старался, всё равно это ни к чему не приведёт» – здесь и сейчас.

Когда я увидел Аоку в капсуле… я понял одну вещь: моя жизнь уносится вперёд в десять раз быстрее, чем её.

На мониторе был открыт исходный код игры, которую я ковырял с лета. Я всё стирал, переделывал, снова стирал – и сам не понимал, зачем. Но сейчас стало ясно.

Я хочу оставить для Аоки игру. Такую, которая будет рядом, даже если время снова уведёт меня далеко вперёд. Чтобы ей не было одиноко.

Я удалил весь код подчистую и решил начать заново – с нормальной идеи, с самого начала.

И тут я услышал шум из соседней комнаты. Прислушался – листают тетрадь.

Шесть утра. А Тошия уже учится. Я не стал мешать. Просто тихо положил пальцы на клавиатуру.

***

Через несколько часов я пришёл в школу – и на утреннем классном часе подняли тему, про которую я вообще успел забыть.

– По подготовке к школьному фестивалю в эти выходные… с нашей точкой с такояки всё нормально? – лениво спросил учитель.

Кто-то из учеников ответил неопределённо:

– Наверное…

А я один реально удивился. Точно… фестиваль ведь уже в эти выходные?

Наверное, они собирались после уроков, что-то готовили… но меня не звали. И никто, похоже, даже не заметил, что меня нет в общем классовом чате – а значит и того, что я не участвую.

Я украдкой посмотрел на Аоку. Она в наушниках смотрела видео и явно вообще не слушала. Она в воскресенье снова уйдёт в холодный сон. В субботу будет в больнице – на фестиваль она, скорее всего, не попадёт, но…

– Сегодня после уроков всем остаться. Финальная проверка, – бросил учитель и вышел.

Шум в классе стал громче, и только тогда Аока отреагировала: тихо «мм?» – и сняла наушник.

– Року, что там учитель сказал?

Я криво усмехнулся:

– После уроков все остаются готовиться к фестивалю.

– Э? Тогда мы не сможем играть…

Её волнует в первую очередь это, да?

Я добавил:

– И… кажется, наш класс делает точку с такояки.

– О, такояки… – и у неё было такое лицо, будто это даже неплохо.

Так и начались уроки, а время – как всегда – пролетело.

***

Меня и Аоку распределили в группу по украшению киоска. Нас было шестеро – поровну парней и девушек.

– Основная часть киоска почти готова, – бодро разложил всё по полкам парень-лидер Кирю. – Давайте доделаем две штуки: меню и главную вывеску с названием. Нас шестеро – значит, делимся три на три.

Кирю был тем типом, который в классе сияет: короткая стрижка, чёткие черты лица, улыбка – и, конечно, девчонки вокруг. Полная моя противоположность.

Я прищурился от этого «блеска», и мы все разошлись по задачам. Я взял ватман из кладовки и хотел вместе с Аокой заняться меню… Но Кирю подошёл к ней сбоку и заговорил так, будто они давно знакомы.

– Мы почти не общались, да?

Аока держала в руках целую охапку ярких маркеров и ответила без энергии:

– Ага…

– Слушай, это же тяжело – всего неделю бодрствовать. Если что-то нужно, говори.

– Да вроде ничего… но спасибо.

Она сказала это так ровно, что я подумал: «Кирю сейчас отстанет». Но нет – он только шире улыбнулся.

– Ха, почему так официально? Это стиль такой?

– Ну… мы же почти впервые нормально говорим.

– Вообще-то многие хотят с тобой дружить. Ты знаешь, что тебя за спиной называют «Спящей принцессой»?

Смотреть на них вдвоём было странно: красивый парень и красивая девушка – и я будто вообще не из этой картинки. Я отвернулся, разложил на столе бумагу и начал подгонять размер под деревянную рамку вывески – чтобы не мешать.

– Слушай, – не сдавался Кирю, – давай без вежливостей. Мы же одноклассники.

– Ладно… – Аока резко оборвала разговор. – Тогда давай просто работать, по-быстрому.

Она подошла ко мне, сунула маркеры и улыбнулась:

– На.

Неужели она стесняется? Или просто не хочет в это втягиваться. Кирю, конечно же, сел рядом с ней – будто это само собой. И снова продолжил.

– А ты инстаграм ведёшь?

– Нет. Даже если бы вела – у меня слишком мало «дней в году», чтобы постить.

– Ха, это правда… Слушай, ты смешная.

– Ну, может…

Аока начала карандашом набрасывать эскиз. Я тоже полез искать картинки для вдохновения и на отдельном листе стал делать простой орнамент – я не художник, так что что-нибудь несложное… Но как бы я ни пытался сосредоточиться, разговор всё равно лез в уши.

– Ты же милая. Начнёшь соцсети – подписчики сразу попрут.

– Да не… не думаю.

Кирю был слишком навязчивый. Аока явно уже напряглась. Я хотел вмешаться – но тема «соцсети» была настолько не про меня, что я не находил, чем влезть. И бесило другое: Кирю, который минуту назад раздавал всем задания, теперь сам вообще не работал – только болтал.

– Ну серьёзно. Настоящая «спящая принцесса»… это же прям «вирусняк».

– …Что?

– Типа… такая красивая девчонка, холодный сон – как в кино. Если все узнают, то даже эти… «противники»…

В эту секунду я понял, что сломал грифель карандаша прямо у основания.

Вскочил так резко, что стул скрипнул, и уставился на Кирю.

– Какое ещё «как в кино»…

Я смотрел на него и не мог поверить, что мы вообще говорим на одном языке. Плевать, что весь класс на нас оборачивается.

– Ты вообще… как додумался сказать такое?

– А? Эй, что такое, Камиширо? – растерялся он.

– «Как в кино» – не подходит. Для Аоки это всё… реальность.

Я не знал, что во мне вообще есть такая злость. И она была сильнее, чем на Окамото или Киноситу. Потому что сейчас задели не меня. Задели Аоку. Потому что она – важный для меня человек.

Аока сидела с таким лицом, будто не понимала, что происходит, а Кирю, наконец, моргнул и выдавил:

– Прости… я ляпнул лишнего. Думал, безобидно…

Я хотел погасить злость и просто убрать его из поля зрения, поэтому молча вышел из класса. Дошёл до пустой лестничной площадки, упёрся лбом в стену и опустил голову.

Я никогда так не показывал эмоции. Ни разу. И Аока наверняка растерялась. Я ведь сам придумал за неё, что ей больно – и ударил по человеку злостью.

– Отстой… – выдохнул я.

Стыд накрыл до тошноты. И тут меня прошибло: я же оставил Аоку там одну. Я поднял голову. Обернулся – и увидел, что она как раз шла за мной, будто хотела окликнуть.

Я повернулся слишком вовремя – и она вздрогнула, потом неловко улыбнулась:

– Я офигела… я у тебя никогда не видела такого страшного лица.

– Аока, прости. Я…

– Нормально. Летом я делала то же самое. Так что квиты.

Она улыбнулась, но мне было так неловко, что я не мог смотреть ей в глаза. Мы замолчали. Я видел только носки её школьных тапочек – значит, она стоит прямо передо мной. Я напрягся ещё больше – и вдруг услышал, как она очень тихо сказала:

– …спа…

– А? Что?

Я уже хотел поднять голову, но она почему-то резко сказала:

– Нельзя.

И обеими руками удержала мою голову за затылок, не давая поднять голову.

– Эй… что случилось?

Её голос дрожал.

– Я сейчас ужасно выгляжу. Не поднимай голову!

– …

– Спасибо, Року.

– …Что?

Это было так не похоже на неё. Такая слабая, тонкая Аока – я её не знал.

Она явно пыталась успокоиться и продолжила, с трудом удерживая дрожь:

– Не знаю почему… но когда я рядом с тобой… то, что раньше было «ничего», вдруг становится «не всё равно»…

– Аока…

– Всё. Хватит. Если ты меня понял – остальное неважно…

Я осторожно убрал её руки, поднял лицо.

Аока чуть покраснела вокруг глаз. Но улыбалась. Тепло. Спокойно. Как будто что-то внутри у неё наконец встало на место.

Осеннее солнце, пробиваясь в маленькое окно на лестнице, мягко подсвечивало её чёрные волосы.

Я не до конца понял смысл её слов – «с тобой мне перестаёт быть всё равно». Но по её «спасибо» было ясно: это не про плохое.

– Року… ты всё-таки бог, – сказала она и улыбнулась.

И она была… красивой. Не в смысле внешности. А как картина, от которой ты вдруг понимаешь: вот это – самое красивое, что ты видел.

– Я совсем не бог…

Я хотел, чтобы она показала мне свою слабость. Всю. И тут же испугался этой мысли – не слишком ли это нагло. Я не знал, что сказать, поэтому просто посмотрел ей в глаза – по-настоящему. Кажется, впервые так прямо.

– Это… спасибо тебе, Аока.

– Ха, что это за пафос…

Я не хочу быть для неё богом. Я просто хочу, чтобы этот миг продолжался. И пусть это банально, пусть смешно – мне всё равно. Если продолжать желать – вдруг однажды сбудется. Я собирал это чувство, как боль – по ниточке, в узел.

…Я люблю Аоку.

Так сильно, что в груди становится невыносимо тесно.