Дата выхода оригинала: 22.09.24

* * *

Папа Людовико вызвал на ковёр посла Республики Порто и потребовал объяснений: раз уж республика взяла на себя снабжение войск Третьего крестового похода, то пусть и ответит за то, что письма королевской семьи и знати Этрурии так и не дошли до адресатов.

Посол рассыпался в угодливых поклонах и клятвенно заверял, что сию же минуту отправит гонца на родину, проведёт самое дотошное расследование и доложит обо всём Его Святейшеству.

— Ну да, скрутят какого-нибудь чинушу средней руки, устроят показательную порку и спишут всё на его вороватость да злоупотребление доверием, — хмыкнул папа.

Посол лебезил и пресмыкался перед ним, но на Людовико это не произвело никакого впечатления.

— А захотят изобразить побольше рвения — подставят кого-нибудь рангом повыше.

Впрочем, дело было вовсе не в рвении. Всё зависело лишь от того, кого из участников внутренней грызни Порто решит пустить в расход.

Да и какая разница? Папа устроил послу выволочку вовсе не ради каких-то там результатов. Весь этот спектакль был нужен лишь для одного: объявить во всеуслышание, что Святой Престол собирается обобрать Республику Порто до нитки, и благовидный предлог для этого уже был готов.

Что бы они теперь ни приволокли в Треверо, папу это всё равно не устроит. Он твёрдо вознамерился лишить республику особого права торговать с иноверцами.

— Захотят, чтобы я замял дело, — пусть тащат откуп, да пожирнее. То, что потянет на стоимость целого индульта [1].

Для охраны своих купцов, державших путь от Белого моря до самого Безмолвного, республика отряжала галерный флот. Купцы Порто были под такой защитой, о которой торговцам из других стран оставалось лишь мечтать: им не приходилось спускать целые состояния на полис [2], а значит, они могли безбожно сбивать цены. Именно из-за этого этрусские купцы во главе с Карузо Вителли поначалу и промышляли табаком да прочей полузаконной дрянью, которой государству торговать в открытую было не с руки.

Но стоит Святому Престолу отозвать индульт на торговлю с иноверцами — и всё. Если только дож Республики Порто не решится навлечь на себя отлучение от церкви, военный флот больше не сможет прикрывать купеческие суда. Пираты мигом плюнут на обычай обходить корабли Порто стороной и разгуляются вовсю, а торговому превосходству республики настанет конец.

— Отобрать индульт? — де Маре не скрывал восхищения перед коварством папы. — Выходит, вы решили пустить по миру целую страну?

Людовико аж перекосило от возмущения:

— А кто их просил совать нос в дела Крестового похода?! Ты вообще на чьей стороне — на моей или их?! Я что, невиновных притесняю?! Если эти подлецы посмели наложить лапу на личные письма этрусского принца, представляешь, насколько прогнили военные поставки?!

В итоге он взорвался от негодования:

— Снабжай эти негодяи войско на совесть, сейчас Галлиполи, Айсон, Диярса — да весь полуостров Хиджаз! — уже склонились бы перед истинной верой! Если б только рыцарей кормили как положено!

Папа буквально кипел, словно Республика Порто нагло украла то, что причиталось ему по праву. Кардинал де Маре, смотревший на вещи куда трезвее, только покачал головой: понтифик вознамерился сокрушить основу процветания целой торговой республики, опираясь лишь на собственные догадки да игру воображения.

— Ну и ну… Неужто папский престол — столь беспроигрышная партия?

Людовико, разумеется, не упустил скрытой в этих словах насмешки. Он искоса зыркнул на де Маре и небрежно бросил:

— А то. Конечно, беспроигрышная. Потому-то все и лезут из кожи вон да мечтают урвать моё место.

Правда, покушений на его жизнь было столько, что пальцев одной руки не хватит, чтобы их пересчитать. Да и под конец всё-таки поднесли яд — невзгод хватало с лихвой. Но делиться этим Людовико не стал. Не то чтобы он боялся разрушить надежды де Маре… просто распинаться было лень. Пусть этот шельмец сам на собственной шкуре всё испытает.

Вот станешь папой — сам узнаешь, каково это: кровью срать. Причём в буквальном смысле. Ртом.

Наглотаться яда и харкать кровью — пакость ничуть не меньшая, чем испражняться через собственный рот.

— Ты уж стань. Обязательно. Дважды стань, — процедил Людовико сквозь зубы, от души насылая на кардинала проклятия.

— Ох, помилуйте, дважды — это уж чересчур. Неужто изволите желать, чтобы я и в следующей жизни эту лямку тянул? — парировал де Маре.

Впрочем, Людовико успел провернуть и куда более полезное дело: официально обнародовал указ о назначении. Это был ключевой шаг в его закулисной подготовке к передаче власти.

«Кардинал де Маре назначается камерленго Святого Престола».

Камерленго ведал делами Папского двора. В случае кончины понтифика именно он обладал исключительным правом официально объявить о начале периода Sede vacante [3]. А значит, кардинал де Маре получал законные полномочия созвать конклав и не подпустить к выборам враждебных кардиналов.

Но всё это двигалось со скрипом и папу совершенно не радовало.

— В страшном сне не видел, чтобы мне приходилось стряпать дела настолько топорно.

Настоящего преемника папы обычно прятали в тени, чтобы уберечь от политических ударов, и камерленго становился второй по значимости человек — ему приходилось выполнять всю грязную работу, и вся критика неизбежно обрушивалась на него. Даже если он не совершал никаких ошибок, повод придраться находился всегда. Куда легче втаптывать в грязь того, кто что-то делал и ошибся, чем упрекать в лени того, кто и пальцем не пошевелил.

Вот только сейчас заменить де Маре было попросту некем, да и жить Людовико оставалось считаные месяцы. Так что он решил смотреть на вещи проще: какая уж тут травля за столь короткий срок? К тому же для всех, кто не знал о плачевном состоянии здоровья папы, де Маре выглядел не преемником, а лишь временной фигурой. А значит, всерьёз топить его никто не станет — так, по крайней мере, рассудил Людовико.

— Ты хоть запомнил, что я тебе вдалбливал? Как только в Сан-Карло объявишь о моей кончине, тут же открываешь конклав и…

— Да помню я, помню. «Всё решает скорость». Нужно действовать молниеносно, чтобы к выборам и близко не подпустили никого, кроме моих сторонников из Школы Возвращения Истины да вашей фракции, которую вы заранее стянете на собор. Назубок уже всё выучил. Вы меня за школяра держите?

— За школяра? Нет. За тупицу.

— Да ну вас!

За всю жизнь Симону де Маре ещё ни разу не доводилось слышать, чтобы его называли тупицей. На мгновение кардинал вспылил, но всё же решил проявить снисхождение. Назови урода уродом — он взорвётся от гнева, но скажи это красавцу, и тот лишь со смехом пропустит упрёк мимо ушей.

Я красавец. Так уж и быть, стерплю.

Впрочем, была и другая, куда более веская причина.

Бедняга.

Людовико был одинок — куда более одинок, чем могло показаться. После смерти Артура, архиепископа Бушдюрена, у него не осталось людей, с которыми он поддерживал бы хоть какие-то личные связи. Все ждали приказов Его Святейшества, всех интересовали официальные решения Святого Престола, но никому не было дела до самого Людовико.

Даже те, кто вроде бы проявлял интерес к его жизни, на самом деле интересовались не им: Людовико был для них лишь материалом, по которому они пытались предугадать будущие шаги понтифика. Это неумолимо чувствовалось в каждом их действии — словно сквозняк, тянувший из дверной щели.

Кардинал де Маре и сам, вероятно, не был исключением. Как-никак их связывали и расчёт, и обоюдная выгода. И всё же у него сохранилась хотя бы горстка воспоминаний о тех юных годах, когда он на равных цапался и соперничал не с папой, а с Людовико де Джустини.

— Ну давай. Возвращайся к себе и собери столько голосов кардиналов, сколько вообще возможно, — строго наказывал ему Людовико. — И действуй в строжайшей тайне, чтобы ни единого слуха не просочилось.

— Ох, помилуйте, — с недовольным видом буркнул де Маре. — Разве хоть кто-нибудь поверит, если я заявлю: «Папа при смерти»? Вы же в это самое время будете в полном здравии разъезжать по Этрурии.

Людовико на мгновение онемел от подобной дерзости и лишь молча уставился на кардинала. Тот всегда казался человеком дотошным, въедливым и безупречным во всех отношениях.

Этот ублюдок только передо мной так нагло хорохорится?

Впрочем, метаться было поздно. Времени искать замену не оставалось, а переделывать гнилую натуру Симона де Маре — тем более. Если б такое вообще было возможно, Людовико выбил бы из него дурь ещё лет двадцать назад.

Но сейчас папа был бессилен. Он лишь смерил кардинала тяжёлым взглядом и процедил:

— Увидимся через два месяца.

— Через два месяца, — кивнул де Маре.

Именно тогда в Сан-Карло должен собраться собор.

— Пожалуйста, берегите здоровье и доживите до тех пор, — безупречно вежливо произнёс кардинал.

— Брось эти пустые речи, — фыркнул папа. — Я всё знаю. Ты же дрожишь от нетерпения поскорее занять моё место.

Кардинал в долгу не остался:

— Я же не пожелал вам долгих лет жизни. Я сказал лишь: «доживите до тех пор».

— Ах ты ж!.. — задохнулся от возмущения Людовико.

Глядя, как папа буквально подскакивает от злости, кардинал тихонько хихикнул. Конечно, поддевать без пяти минут покойника было как-то совестно, но всякий раз, цапаясь с ним, Симон де Маре словно сбрасывал тяжесть лет со своих плеч.

Как будто снова молодость вернулась.

И то, что Людовико, хоть и кипел, всё равно с готовностью отвечал на каждую колкость, говорило лишь об одном: он чувствовал ровно то же самое.

С годами ярких, по-настоящему живых моментов остаётся всё меньше. Не то чтобы они исчезали вовсе — просто начинаешь ценить их куда больше, понимая, как трудно их заполучить и как мало их уже осталось.

Поклонившись, как полагается, кардинал по-свойски хлопнул папу по плечу. Людовико вытаращился на коротышку де Маре, посмевшего к нему прикоснуться, но одёргивать не стал — лишь хмыкнул.

Так два старика и распрощались.

[1] Индульт — специальное разрешение папы, которое позволяло христианским купцам или целым государствам вести торговлю с нехристианскими странами вопреки общему церковному запрету.

[2] Полис — документ, удостоверяющий договор морского страхования в XIV–XV веках в торговых городах Италии (Генуя, Венеция, Флоренция). Современный термин пошёл именно оттуда.

[3] Sede vacante — период между смертью или отречением папы и избранием его преемника.

○ ○ ○

Перед тем как покинуть Треверо, Альфонсо и Ариадна открыли тайну своего венчания одному лишь кардиналу де Маре. Тот искренне изумился и поздравил молодых, но на лице его промелькнула горечь. Поворчав немного себе под нос, он всё-таки не сдержался:

— И зачем было поручать обряд чужаку?

Ариадна рефлекторно уклонилась от отцовского упрёка:

— Отец, если бы таинство совершили вы, подлинность брака могли бы поставить под сомнение и раздуть лишние пересуды.

Довод звучал логично.

— Посторонний человек в таком деле куда надёжнее.

Разумные слова, разумный расчёт. Брачный договор был составлен в строжайшем соответствии с канонической формой, скреплён всеми подписями и передан на руки Рафаэлю. Тот взялся поместить свиток на хранение в архив великого собора епархии Кальенде, где когда-то сам принял духовный сан — туда прямое влияние кардинала де Маре попросту не дотягивалось.

Ариадна слегка опешила. Ей и в голову не приходило, что отец мог захотеть лично совершить обряд.

Помедлив мгновение, она осторожно спросила:

— Отец… вы хотели участвовать?

— Конечно. Это же свадьба моей дочери.

Он вырастил троих детей, и двое из них уже успели связать себя узами брака, вот только ни на одной свадьбе собственного ребёнка он так ни разу и не побывал.

— Я не сомневаюсь, что вы будете счастливы, но…

Толковая и самостоятельная вторая дочка, в отличие от беспутной старшей или вовсе оборвавшего все связи первенца, почти не требовала к себе внимания. И под этим удобным предлогом он немало ею пренебрегал. Именно поэтому кардинал так и не решился сказать вслух: «Я хотел лично благословить вас обоих». Даже он сам понимал, что подобные слова были бы неуместны между ними.

— Поздравляю, — только и проговорил кардинал. Он поднялся с места, отряхнул ладонями белое дорожное одеяние и торопливо, размашисто зашагал прочь из комнаты.

Ариадна молча смотрела ему вслед.

Прим. перев.: в примечании к главе 236 упоминалось, что кардинал обычно думает об Ариадне как о «второй дочери» по месту в структуре рода (차녀). Но здесь он впервые за всё время открыто называет её своей дочерью (내 딸). В главе 380 она вообще была для него младшей дочкой (작은딸) и приносящим удачу «комочком счастья» (복덩이). Сейчас она для него снова 둘째 딸 — вторая дочка. Хоть это и более тёплое слово, чем формальное 차녀, кардинал до конца не определился, как ему о ней думать — по месту в роду или по чувству.

○ ○ ○

Альфонсо сдержал обещание: в городские ворота Сан-Карло они въехали законными супругами.

Он не стал, как обычно, путешествовать верхом, а остался в карете вместе с Ариадной. Стоило им въехать в город, как он крепко поцеловал жену, и она заливисто рассмеялась.

Дорога из Треверо в Сан-Карло напоминала настоящее свадебное путешествие. Кардинал де Маре теперь знал обо всём и дал своё согласие — правда, принцу пришлось заплатить за это ночными трудами. На каждом привале Альфонсо допоздна строчил письма, которые кардиналу предстояло разослать повсюду сразу по прибытии. Зато они заглянули во все живописные уголки по пути и возвращались не торопясь, словно беспечные странники.

Но в Сан-Карло новобрачным пришлось расстаться: официально жить в одном дворце они не могли.

— А если я перелезу через ту калитку?

— Да ну тебя! — Ариадна шлёпнула его по плечу, стоило Альфонсо вспомнить о садовой калитке, через которую он прежде пробирался к ней, точно ночной вор. — Скажешь тоже!

— Ладно, ладно. Запри её покрепче. Там теперь живёт моя жена, не хватало ещё, чтобы к ней лазил какой-нибудь негодяй.

Бывший негодяй поцеловал супругу в лоб:

— Береги себя. И не забывай нормально есть.

— Ты говоришь так, будто уезжаешь за тридевять земель, — беззлобно пожурила Ариадна новоиспечённого мужа.

От Палаццо Карло до особняка де Маре на резвом скакуне можно было домчать меньше чем за сорок минут. Но Альфонсо, не обращая внимания на ворчание жены, продолжал балагурить:

— Я уже так скучаю… Что мне теперь делать?

— Буду приходить во дворец при первой же возможности.

Альфонсо собирался объявить об их браке, как только позволят обстоятельства, а потому не видел смысла слишком уж усердно скрывать его:

— Я стану звать тебя каждый день.

Ариадна лишь рассмеялась, но принц говорил совершенно искренне. С трудом спровадив не в меру липнущего мужа, она наконец-то переступила порог собственного дома.

— Госпожа… ой, то есть Ваше Сиятельство!

Навстречу ей выбежала рыжеволосая служанка — точнее, старшая горничная. Санча переминалась с ноги на ногу, словно преданный щенок, не решаясь броситься ей на шею. Ариадна улыбнулась и обняла её сама:

— Санча! Я так соскучилась.

— Госпожа! — та буквально прильнула к ней и заговорщицки прошептала: — Госпожа, мне нужно сказать вам кое-что очень важное. С глазу на глаз.

Впрочем, у Ариадны тоже была тайна, которой не терпелось поделиться. Склонившись к уху девушки, она шепнула:

— Санча, я вышла замуж!

Глаза Санчи округлились от изумления.

○ ○ ○

Внезапное признание Ариадны обернулось настоящим допросом с пристрастием. Не переводя дыхания, Санча засыпала её вопросами: с кем, когда, где, как и почему? Лишь спустя добрый час бесконечных расспросов она наконец вспомнила, о чём сама хотела сказать хозяйке: для Ариадны пришло важное письмо.

— Говорят, дело было срочное и его даже хотели отправить вам в Треверо…

Однако вернувшиеся из Йесака рыцари в один голос твердили, что весточки из дома до них так и не доходили. Из-за этого в Сан-Карло перестали доверять письмам, отправляемым за границу. Похоже, это недоверие докатилось до самого Таранто.

— По-моему, очень хорошо, что не отправили! Уйди оно в Треверо, и вы бы точно разминулись. Письмо ведь доставили всего три дня назад.

Это было послание от Бьянки. Вскрыв пухлый конверт, Ариадна достала исписанные листы. Первая строчка была предельно краткой:

«Сестрица, я нашла».

В письме сообщалось, что ей наконец удалось раздобыть неопровержимые улики, раскрывающие тайну рождения Ипполито де Маре.

----------------

Прим. перев.: эта глава завершает условный первый том — масштабную сюжетную арку, которая тянулась с самого начала истории.

Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK