Когда луна опускала свой свет на территории клана Нанджумбёль, все фонари и огни тушились. И дело было не только в строгом распорядке — это также служило мерами предосторожности для ёгви, использующих тренировочные поля как место для отдыха. Среди муса было общепринято: ёгви и свет — вещи несовместимые. Поэтому хаэнангам, не завершившим обучение, строго запрещалось покидать свои общежития ночью. Даже полноправным хаэнангам позволялось использовать лишь тусклый свет свечей после десяти вечера — опасаясь, что яркий огонь может привлечь нечистых ёгви.

Ирок, сам не будучи ёгви, но куда больше любивший ночь, чем день, сидел у стола при свече. Он просматривал уроки заранее, предчувствуя, что завтра, скорее всего, вновь окажется в неловком положении перед всем классом.

Большинство хаэнангов с рождения большинство времени проводили на тренировочных полях, но в клане Нанджумбёль также преподавали и внешние дисциплины — на всякий случай. С десяти утра до трёх дня они изучали корейский язык, математику и историю. Для Ирока это вызывало тонкое, едва уловимое чувство стыда.

Чужак, который ничего не знает, выглядит жалко — думал он. Даже с закрытыми глазами он мог бы представить себе выражение презрения на лице какой-то зазнавшейся особы, что ни разу не пропустила занятия. Тихо выдохнув, он попытался прочесть ещё одну страницу, как вдруг из темноты за спиной раздался голос:

— Не спишь? Учишься в такое время?

Несмотря на то, что Ирок однажды прямо дал понять, что ему интересны мужчины, поведение его соседа по комнате Шинву с тех пор не изменилось ни на йоту. Из-под одеяла доносился шелест. Шурх, шурх, словно тот не мог найти себе места. Затем последовало недовольное бормотание о том, что луна светит слишком ярко. Утратив всякий интерес к разговору, Ирок задул свечу и убрал книгу в ящик стола.

В серой пижаме ученика хаэнанга он неторопливо подошёл к окну и задернул шторы. Подумав, что на этом бессмысленный разговор окончен, он лёг на постель. Медленно засыпая его дыхание стало ровнее и глубже.

— Ты сегодня видел госпожу, да? Она что-нибудь сказала?

Но стоило прозвучать словам “госпожа”, как глаза Ирока, уже было сомкнувшиеся, резко открылись. Он хотел было проигнорировать вопрос, но в итоге всё же решил ответить:

— А если и видел?

Ответ как будто зацепился за занавеску, запутавшись в складках, добрался до адресата не сразу. Сон теперь окончательно отступил. Уставившись в голую стену, Ирок начал терять терпение.

— Госпожа… постарайся не попадать ей под горячую руку. Я понимаю, ты не такой, как все, но… она — твоя будущая хозяйка. Наследница этого дома.

Совет был настолько назойливым, что Ироку захотелось тут же отпарировать колкостью. Но Шинву, видимо, не ждал ответа: обняв одеяло, он начал вертеться в постели. Не прошло и пяти минут, как в комнате установилось ровное, мирное дыхание. Вот так, взболтнуть что-то, оставить тебя с этим, а самому спокойно уснуть. Лишь к утру, быть может, он забудет, что хотел его игнорировать, но сейчас бровь Ирока непроизвольно дрогнула.

Лёжа на спине и уставившись в потолок, Ирок чувствовал такое раздражение, что скинул с себя одеяло. Юная госпожа, выросшая, должно быть, в мире, где ради неё могли бы и звёзды с неба сорвать, стоило ей лишь пожелать, устроила настоящую истерику. Над головой всплыло её лицо — Чэхва, что недавно пришла к нему с такой дружелюбной улыбкой, неся в руках картошку и яйца. И вот впервые на её всегда беззаботно сияющем лице легла тень. Тень, которую на неё навёл нелюдимый Ирок. Тень, что со временем набросит Сарира.

Но всё равно… как можно было вот так, бездумно, воровать картошку? Чем больше он об этом думал, тем нелепее это казалось. И, прежде чем мысль успела оформиться, губы уже шевельнулись.

— Чэхва…

Не желая больше видеть это парящее лицо, Ирок прикрыл глаза запястьем. Похоже, сегодняшней ночью он не заснет.

⸻

На рассвете Шинву коротко сообщил, что у него «дела», и не колеблясь собрал одежду и узелок, после чего исчез. Всё произошло ровно в тот момент, когда Ирок только поднялся, чтобы погладить рубашку. Его быстрые шаги, пересекающие коридор и минующие умывальник, прозвучали особенно чётко. Пытаясь не придавать этому значения, Ирок вспомнил, как вчера Чэхва пообещала: «Я буду плакать, пока не устану». Вероятно, побег его ангелоподобного соседа стал первой главой её мести.

Но Ирок никогда не стремился к общению. Он сосредоточился на глажке своей голубой рубашки, доведя ткань до безупречной гладкости. Раз в неделю это было обязательный ритуал. Затем он долго выбирал, какие носки надеть, и, как всегда, остановился на чёрных. К моменту, когда он наконец вышел за дверь, часы показывали девять утра. Завтрак он пропустил без малейших угрызений совести и, благодаря этому, первым пришёл в учебный зал.

Снега в этот день не было. Здание учебной комнаты находилось в конце тропинки, что вела на запад от общежития. Видимо, оно было построено недавно. Ни следа плюща, обычно ожесточённо соревнующегося за каждый дюйм стены. Отсюда до класса — пятнадцать минут хода. Ироку уже начинало надоедать, насколько огромна эта дворцовая усадьба, где нужно прикладывать столько усилий, чтобы просто не опоздать.

Но стоило ему открыть дверь учебного зала, как с лица исчезли все следы раздражения. Увидев зелёную доску, Ирок на мгновение будто вернулся в начальную школу. Воспоминания, обычно скрытые где-то в глубинах, воспользовались моментом и нанесли удар — быстрый, точный, болезненный.

— Если уж не нравится еда, то высказывай свои претензии у себя дома.

— Ты хочешь, чтобы мы и перед поваром на цыпочках ходили?

— Вчера был тамагояки, сегодня паровой омлет, а завтра будет… ну, сами догадайтесь. Всё предсказуемо.

Стрелки на часах сошлись на десяти. В зал по одному начали заходить хаэнанги, они все в одинаковых небесно-голубых рубашках. Четыре девушки и двое юношей. Входя, они о чём-то тихо щебетали, но, завидев Ирока на первом ряду, резко замолчали. Он знал, что их настороженность вызвана именно его присутствием, но даже бровью не повёл, просто раскрыл учебник. Немного помявшись, шестеро учеников заняли свои места.

Учебная комната была оборудована длинными прямоугольными партами: по пять стульев со стороны девушек и три — со стороны юношей. Едва три девушки уселись, как сразу сбились в кучку и начали щебетать, как воробьи. Вряд-ли они говорили о чём-то стоящем, Ирок пропустил их разговор мимо ушей. Единственный вопрос, что его занимал: почему никто не садится перед ним?

Он краем глаза взглянул на дверь, словно пытаясь отогнать нехорошее предчувствие…

— Я пришла.

Предчувствия, что резко пускают волну мурашек по спине, никогда не бывают ошибочными. Вслед за этими словами взгляд Ирока встретился с её глазами — Чэхва вошла, приподнимая подол своей потёртой шёлковой юбки бледно-голубого цвета. Цветы, вышитые на её белом чогори, словно онемели от удивления, бутоны распахнулись настежь, точно отражая состояние своей хозяйки.

— Госпожа.

— Госпожа Чэхва, вы прибыли.

Один за другим хаэнанги поднялись с мест, приветствуя Чэхву. Один лишь Ирок остался демонстративно сидеть. Шинву, появившийся рядом незаметно, дёрнул его за рукав, шепча, чтобы тот “включил голову”. Но цоканье Чэхвы заглушило всё остальное. Взгляд Ирока скользнул по шёлковой юбке, и он холодно стряхнул руку соседа.

— Оставь его. Этот Ирок — чужак.

Чэхва, в белоснежных носках босон, прошла мимо и села прямо напротив Ирока. Похоже, она поняла: игнор — её лучшее оружие. Спокойно, с идеальной учтивостью, она развернула свой узелок. Когда она аккуратно выкладывала учебники, словно примерная ученица. Три девочки сбоку уже затеяли разговор:

— Ты сегодня опять розовой ручкой писать будешь?

— Ага. Мне её подарили. Давно уже не пользовалась.

— Такая милая. Эта ручка тебе очень идёт, госпожа.

— Правда? Хочешь, Чинхва? У меня ещё десять таких.

Разговор, начавшийся с цвета шариковой ручки, незаметно перешёл к сердечку-брелку на её верхушке. Болтовня развивалась стремительно и так предсказуемо, что Ирок быстро утратил к ней интерес. Он перевёл взгляд на окно, на покрытые снегом ветви деревьев. Но, вернув глаза обратно в класс, он столкнулся с её взглядом.

Чэхва. Тёмные глаза, сжатые губы. Она смотрела прямо на него, в упор, обиженным выражением, что это заметили даже окружающие. Парни, и так молчаливые, только сжались в себе, а болтливые девочки моментально умолкли.

Теперь, под градом чужих взглядов, Ирок почувствовал себя словно под прожектором. Знаменитостью против воли. И хотя изначально он решил всё игнорировать, в какой-то момент его взгляд пересёкся с глазами Чэхвы. Конечно, ни о каком добром или мирном обмене взглядами речи не шло.

— Плевать.

Но первой отвела глаза она. Избалованная госпожа, быть может, вспыхнув от злости, проиграв немой поединок, резко распахнула пенал.

— Все, возьмите по одной.

С выпрямленной спиной и преувеличенно-театральной интонацией Чэхва заговорила, словно девочка в школьной пьесе. Она раздавала розовые ручки, которых, похоже, никто и не хотел. И лишь в конце, она великодушно обратилась к нему, словно одаривая милостью.

— Можешь взять, если хочешь.

Маленькая ладонь наконец оставила ручку перед ним и удалилась. Ирок, у которого уже было более чем достаточно письменных принадлежностей, полученных вчера, не спешил принимать подарок. Он просто уставился на розовую ручку.

— Я сказала — можешь взять.

Он как раз подумывал: если уж приходится жить среди Нанджумбёль, то чего бы и не принять эту ручку. Но стоило Чэхве добавить это своим безупречно холодным тоном — пальцы Ирока невольно дёрнулись, сжавшись в кулак. Он понимал: она зла. Видимо, это была её первая царапина, первая трещина на хрупком сердце, к которому, быть может, все привыкли относиться с излишним трепетом. Когда Ирок не отреагировал сразу же как все, одна из щёк Чэхвы недовольно раздулась.

— Сегодня вы все так рано. Было бы неплохо, если бы так было каждый день.

Немая дуэль взглядов над одной-единственной розовой ручкой закончилась лишь тогда, когда дверь открылась и в класс вошёл учитель. Ирок безмятежно открыл учебник, словно ничего и не было. Чэхва, не сдавшаяся в своём молчаливом сражении, всё же раскрыла свою книгу следом.

— Начнём занятие? — произнёс учитель, проходя вперёд к доске.

Он был высоким мужчиной лет тридцати пяти, с ровной, спокойной интонацией. Подняв кусочек мела, он кратко представился:

— Итак, у нас сегодня новый ученик, так что я коротко напомню, кто я, хотя вы и так меня знаете. Я — Мёнджиль. А этот ученик, как вам уже известно, — Ким Ирок. Мы только начинаем первую часть курса по математике, так что он без труда вас догонит.

В мире муса были кланы, но не было фамилий. Имя «Ким Ирок» звучало, как прямой ярлык — чужой. Отголосок внешнего мира. Напоминание о том, кто он есть на самом деле — ни тут, ни там. Внутри и вне этого мира хватало вещей, что постоянно тыкали в его хрупкую принадлежность. Чтобы заглушить чувство пустоты, Ирок уставился в учебник.

— Начнём с блока в рамке на третьей странице.

К счастью, в математике он чувствовал себя уверенно. Даже в клане Банси он почему-то упрямо вытаскивал старые учебники по математике и занимался сам. Возможно, держался за жалкую надежду, если вдруг, если каким-то чудом он уйдёт во внешний мир с братом, ему хотя бы понадобится школьный аттестат. Теперь, оглядываясь назад, он понимал: всю жизнь цеплялся за бессмысленные вещи, борясь за то, что заведомо не мог получить.

— Теперь перейдём к определению внизу на тридцатой странице.

Спокойная, чуть лениво-вальяжная манера, с которой учитель Мёнджиль водил мелом по доске, не внушала Ироку особого доверия. Но сам урок оказался безупречным. Отложив ручку, которую он до этого лениво крутил между пальцами, Ирок начал вписывать ответы в пробелы. Когда голову заполняют ненужные мысли, лучше всего отвлечься на что-то. В них было что-то очищающее: как будто простые цифры и формулы могли прорезать скопившиеся мысли, рассекая их, как меч.

Во многих смыслах это утро оказалось на удивление удачным. Под конец урока Ирок, не поднимая головы, перечитывал записи и массировал одно плечо. И именно тогда, когда его взгляд скользнул по комнате, он вдруг застыл.

Чэхва, с розовой ручкой в руке, мирно спала, её голова мягко кивала вперёд, потом назад, будто она сама себе напевала колыбель.