Ветер, качавший мертвое дерево, заставил ветхое окно безжизненно трепетать. Надевая помятую рубашку, Ирок болезненно уперся взглядом о слово «Ипха»* на майском календаре. Он всего-то хотел узнать число, но задумался о смене сезона. Делая вид, что не заметил слов «начало лета», Ирок медленно застегивал пуговицы.

*в Корее раньше существовал сельскохозяйственный календарь, «ипха» обозначает переход к более теплому сезону, по нашему календарю «ипха» - 5-6 мая

 Шурх-шурх. Шуршание метлы, расчищающей снег, не прекращался с семи утра. Легкая задумчивость, вызванная календарем, со временем рассеялась. Застегнув брюки, Ирок понял, что осталось около пяти минут. Он открыл верхний ящик и начал выбирать носки.

 Пара белоснежных носков, будто выстиранных хлоркой, сразу бросилась в глаза. Это было единственное наследство от давно ушедших родителей. Спрятанные среди небрежно сложенных черных пар, они величественно выделялись. Погладив рукой поношенные белые носки, он всё же с неохотой выбрал черную пару.

Прошло пять минут — в ставни, торопливо постучали. Не поворачивая головы, Ирок отозвался:

 — Сейчас выйду.

 Тот, кто его звал, отошел от двери под скрип половиц. Ирок раздраженно открыл второй ящик и достал галстук. Жить в ветхом доме, но одеваться и питаться по-западному — это было прихотью хозяйки. В тесной двухкомнатной коморке Ирок завязал галстук и медленно, неспеша зашагал.

 Во дворе раздавался шум от метлы служанки — мир был ослепительно белым. В Чхукчжанчи, на границе между этим и тем миром, май был всего лишь словом, не совпадавшим с реальностью. В этом году в Чхукчжанчи царила зима. В следующем будет весна, потом лето — только один сезон приходил сюда каждый год.

 — Шевелись быстрее. Что, если опоздаем?

 Ирок вздрогнул от голоса, сжав холодные пальцы. Рядом с ним стояла старуха, с тикающими на руке часами. Ирок моментально стер всевозможные эмоции с лица. Она выглядела как чернильное пятно на белом снегу. Безмолвно издеваясь над ней, он наклонился, чтобы надеть кроссовки. 

 — Может, мне одной так кажется, но сегодня холоднее, чем вчера.

Они сошли с веранды, шагая по снегу, как по сахарной пудре. Маленькие следы старухи сменялись большими следами Ирока. Оставаясь верными своему названию «корень мертвого дерева», члены семьи Банси облачались исключительно в темную одежду. Надоевший белый пейзаж, с падающим снегом, сегодня на удивление выглядел умиротворяюще.

 — Хозяйке все хуже, она сегодня не в духе. Не спорь, если можешь. Если снова облажаешься, на этот раз несколькими днями наказания не отделаешься.

 Ее слова, угроза ли это или забота, утонули в снегу — по крайней мере, для Ирока. С тех пор как в десять лет он потерял родителей и был привезен сюда, он всё слушал вполуха. Он смеялся над любыми словами семьи, над самыми глупыми шутками и мыслями. Если бы старуха узнала, она бы схватила ивовый прут, крича, о неблагодарности, о том, что они его кормили и растили. 

 — Успокоительное уже не действует. Несколько дней назад вызывали врача из вне. Ты знаешь, чего стоит остерегаться, учитывая благодать, что тебе оказали.

Ирок ей не ответил, разглядывая как аккуратно падает снег на свес крыши. Старуха, открывая боковую калитку пристройки, обернулась к нему.

 — Почему молчишь?

 Даже в холодный май Ирок носил тонкую рубашку и хлопковые штаны. Все разговоры о благодати — пустой звук. Старуха, вечно служившая этой семье, не поймет. Она просто сердито смотрела на внезапно повзрослевшего Ирока.

 — Интересно, насколько тебя еще хватит.

 Боясь опоздать на важную встречу, она перестала ворчать. Но ускоренный шаг и морщинистые глаза выдавали ее возраст. Привыкший жить по чужим сигналам, Ирок шел за ней с безэмоциональным лицом.

 В сравнении с человеком, которого он должен был встретить сегодня, её ворчание казалось детским лепетом. Балки пристройки были оплетенные паутиной, почерневшие местами, словно готовые рухнуть. Пять дверей были плотно закрыты, чтобы ни люди, ни ветер не проникали. Открывая вторую и третью двери подряд, даже старуха размяла уставшие руки.

 Будто внутри хранилась бочка жидкого золота — слишком много мороки. Но чем ближе они подходили к темной спальне, тем больше Ирок терял свое безразличное лицо. Из третьей двери повеяло гноем. Старуха заслуживала отдельных почестей, за то, что выносит этот запах каждый день. Ирок плотно сжал губ и, не зная почему, замедлил шаг.

 — Хозяйка.

Запах гниющей плоти, крики из тайного подвала, звон цепей — всё сходилось в одной точке пристройки. У последней двери Ирок опустил голову. Вспоминая белоснежный двор, он сдерживал тошноту. Его рука, залезшая в карман, напряглась, вены вздулись — так случалось каждый раз, когда он встречал хозяйку Чхукчжанчи.

 — Мы заходим.

 Старуха поклонилась и открыла дверь, Ирок задержал дыхание. Потолок пожелтел, обои пахли кровью. Хозяйку, переведенную в пристройку для восстановления, окружали дорогие свечи. Стеклянные бутылки, собранные с маниакальной страстью, отражали свет, делая комнату слепяще яркой. Но главное, как всегда — хозяйка, стоящая более двух часов, глядя в стену.

 — Как приказывали, привела Ирока.

 — Хорошо. Можешь идти.

 Ирок ошибся. Он ожидал выговор, не больше. Но настроение хозяйки было другим. Бессердечная старуха оставила его одного в зловонной пристройке. Даже под угрозой конца света, он бы не пришел на тет-а-тет с этой женщиной. Смирившись с реальностью, Ирок поднял взгляд на хозяйку.

 Не обращая внимания на гостя, она прожигала взглядом висевшую на стене фотографию. Длинные седые волосы контрастировали с внешностью девушки лет двадцати. Говорили, она родом с конца династии Чосон. Вокруг фотографии висели всевозможные стикеры и сердечки, от которых Ироку становилось еще более тошно.

Она была той, кто рвал сердца цветочными словами и душила нежными руками. Самое главное — злейший враг, разрушивший жизнь Ирока восемь лет назад.

 — Ирок.

 — Да.

Её гниющая левая рука уже 17 лет мешала выйти наружу. Бледная, чудовищная кожа, которую еле отличишь от волос из-за отсутствия солнца. И её постоянно устрашающая репутация. Безжалостная убийца и глава семьи Банси, для которой убийство или причинение физической боли было плевое дело. Но теперь она скрывалась в пристройке.

 На затененной стене — банки с консервированными насекомыми, некоторые разбиты, содержимое наполовину исчезло. Она обыскала всю страну в поисках лекарства для руки. От наполнявшего комнату запаха, живот Ирока в любой момент мог вывернуться на изнанку. 

 — Красивая, правда? Я каждый день представляю, как она выросла. Хочу быть готовой к нашей встрече.

 Хозяйка, оторвав взгляд от фото, оживилась как маленькая девочка. Можно было подумать, что на снимке — любимая дочь, а не враг. Ирок опустил взгляд, уставившись на свои черные носки.

 — Говорят, она умна. Манеры — изысканные, голос — волшебный. Если бы не это тело, я бы сама пошла к ней… жаль.

 Ирок больше не мог слушать. Она говорила искренне, будто о первой любви. Но на фото была та самая девочка, из-за которой она пряталась и которой мстила годами. Десять неудачных попыток, но она никогда не сдастся.

 — Ирок .

Он вскинул голову дерзко. Улыбка хозяйки, становящаяся мягче при ухудшении ситуации, внушала тревогу.

 Он резко вскинул голову. Улыбка хозяйки становилась все мягче, навевая еще большую тревогу.

— Ты поедешь к ней. В Чхукчжанчи семьи Нанджубёль.

 Сначала Ирок не понял, прищурив глаза. Несмотря на его неуважение, хозяйка двигалась мягко, словно ходит по мягкой траве.

 — Мои усилия не были напрасны. Я не просто так о тебе заботилась и кормила все это время.

Она оторвала фотографию и протянула Ироку. Когда застопорившись он не сразу взял её, хозяйка помахала ею перед ним.

 — Бери.

 Это фото было для нее подобно сокровищу. Служанка, однажды выбросившая его случайно, потеряла зуб. Сдерживая отвращение, Ирок подошел и взял снимок.

 На фото — девочка с веткой жёлтых цветов, пухлые щечки, полосатый ханбок. Ирок бегло посмотрел и поднял взгляд.

 — Я оставляю её на тебя. Время пришло.

 На абсурдный приказ Ирок медленно опустил руку с фото. Госпожа сияла, видя как потускнел его взгляд.

 — Верно. Ты теперь шпион. Рад, да? Можешь идти.

 — …

 — Почему не спросишь, почему именно ты? Я думала, спросишь. Наш Ирок такой сдержанный.

 Напевая, хозяйка вдруг замолкла и посмотрела вверх на выросшего Ирока. Её рука, коснувшись сырой стены, легла ему на щеку.

 — Ты одного возраста с ней. Ты подходишь. Я привезла тебя ради этого... Без глупостей. Если всё сделаешь — заберешь брата и уедешь.

Их хрупкий мирок держался на одном заложнике. Два года назад Ирок узнал, что у его единственной семьи, его брата — Гепатит В. В прошлом году — заражение шрама и повторная операция. Ирок не мог бросить брата и за это он платил соответствующую цену. Он жил под крышей убийцы его родителей.

 Ирок вернул фотографию, не помяв её. Он почти не разговаривал с семьей Банси, считая молчание естественным. Увидев в этом согласие, хозяйка забрала фото.

— Наша Чхэхва — такая милая, утонченная. Через три месяца ты с ней встретишься, так что запомни это личико. Ты принесешь мне все подробности об этой прелестной девочке.

 Чувствуя смрад вблизи, Ирок снова взглянул на старую фотографию. Услышав, что они одного возраста, он понял:

 Ты — жертва и залог моего безрадостного будущего.

 С каждым годом Ирок осознавал, что в этом мире нет справедливости. Мир – это место, где предают, калечат и жертвуют другими ради собственного выживания.

Навредить невиновной — ради своей свободы. В этот заснеженный летний день Ирок в очередной раз обманывал сам себя.