Субъективно, каждый час в Нанджумбёль ощущался так, будто его растянули в десятикратном размере.

Поскольку это был его первый день в роли стажёра хаэнанга, Ирок получил самое простое задание: получить личные вещи, положенные каждому хаэнану, и явиться к Матриарху, чтобы отдать почтение. Вчера вечером, когда он с Чжухи ворвался как незваный гость, он не сумел встретиться с Матриархом. Сегодня снова промах: у Матриарха была встреча за пределами усадьбы.

После завтрака Йомён Хальмём отвела Ирока в гостевую комнату в доме с черепичной крышей. Пешком выходило около двадцати минут от кухни, где размещался персонал. В пустой, но обставленной комнате без постояльцев он получил запасной комплект одежды и пальто.

— Эй, Ирок. А что с твоим лицом?

— Упал. На склоне.

— О… вот как?

Он, молча принимая вещи, подумал, что на расходы они явно не скупятся. Йомён Хальмём, сказавшая, что выкинет его старую одежду, добавила:

— Я знаю, ты не особо разговорчивый, но с завтрашнего дня постарайся быть пообщительнее. Молодой госпоже не нравятся такие застенчивые, как ты.

Закончив своё ворчание, которое даже не задело Ирока, Йомён Хальмём оставила на полу свёрток в розовой ткани. Там, по её словам, были книги и письменные принадлежности для уроков. Даже это выглядело старомодно, и Ирок невольно усмехнулся про себя.

Гостевая комната включала в себя маленькую книжную полку, перламутровый шкаф и постельное бельё с вышивкой в цветочек. Видно было, что комната рассчитана на одного.

Голубая рубашка, выданная Нанджумбёль, была свободной и сшитой из качественной ткани. Он решил не думать о том, как давно не носил новых вещей. В комнате без зеркала он повернулся к голой стене и начал переодеваться. Руки, застёгивавшие пуговицы, постепенно замедлялись.

Молодая госпожа, что так старательно показывалась на глаза, словно боялась быть забыта, маячила перед глазами при каждом удобном случае. Именно её он, вступивший в сговор с Сарирой, должен был втоптать в грязь.

Он был обречён на то, чтобы Сарира — его истинный объект ненависти — прожила долгую и благополучную жизнь, а ему самому надлежало убить наивную, ничего не понимающую девушку. Люди Сариры не стали бы внедрять его в Нанджумбёль просто так, значит, что весточка от них скоро придёт. Жизнь ощущалась будто игра, где снова и снова вытягиваешь лотерейный билет с надписью «проиграл».

Вернувшись к реальности, Ирок застегнул рубашку до самого горла и перевёл взгляд за окно. За стеклом вяло сыпались белые хлопья снега.

— Ирок!

Она была девушкой, с которой у него и быть не могло ничего общего.

Нефритовый норигэ¹ на поясе, ногти, окрашенные лепестками цветов, лента дэнгги², струящаяся по груди, словно река. Юная госпожа, чья врождённая утончённость, казалось, не исчезла бы даже в гуще толпы.

Ирок хмыкнул, вспоминая её ясное лицо — лицо человека, не способного даже распознать пешку врага. Он сам был преградой, брошенной в жизнь этой удачливой девушки. И всё же он не мог понять, кто из них на самом деле был менее везучим.

Пытаясь проглотить комок, подкативший к горлу, Ирок поднял свой узел с вещами. Но вдруг остановился: за дверью с бумажной перегородкой мелькнула тень. Хаэнан сейчас должны быть на занятиях, кухонный персонал — на кухне. Значит, это, скорее всего, вернулась Йомён Хальмём.

Тень метнулась вправо, потом влево — резкая, живая, словно белка на дереве. Ирок уже начал настораживаться, не понимая, кто это, как вдруг дверь распахнулась.

— Привет!

Холодный ветер, ворвавшийся в комнату, заколебал её уютный покой. Сквозняк хлестнул по распухшей щеке, и в проёме появилась Чэхва. Она тяжело дышала, как будто после обеда делала гимнастику, и тут же опустилась на колени прямо на пороге.

— Я услышала, что у тебя сегодня выходной от занятий, вот и пришла! Хальмём сказала, что ты здесь.

Чэхва, раскинув руки в дверном проёме, весело щебетала. Ирок только закатил глаза, сложно было определить, говорит ли она высокомерно или просто по-простецки. Его взгляд, который не находил, за что зацепиться, в итоге снова остановился на её лице, таком светлом, как белая луна. Чувствовал ли он, шпион, чья жизнь висела на волоске, какое-то странное чувство вины? Он видел её ясную улыбку всего пару раз, но она уже успела начать раздражать.

— Я слышала, ты почти не ешь, Ирок. Поэтому я принесла тебе кое-что.

Не обращая внимания на то, что Ирок стоял столбом, Чэхва прошла через порог, неся с собой корзину. В ней, вместе с зимним ветром, оказались варёные картофелины и яйца.

— Ну же, ешь. Я украла их с кухни специально для тебя, Ирок.

Признавшись в набеге на кухню с такой лёгкостью, Чэхва пересекла комнату полностью и уселась на пол. С лёгким стуком закрыла за собой дверь и только тогда подняла взгляд на всё ещё застывшего Ирока.

— Я сказала: сядь.

В замкнутом помещении её голос отдался будто эхом, душно и плотно. Она была как бабочка, летящая к нему, даже не имея мёда. Похоже, взрослые были правы: «характер — это судьба». Он должен был просто проглотить гордость и согласиться. Должен был закрыть глаза и подумать о брате. Но вместо этого, из всех возможных воспоминаний, в голову пришел образ родителей, погибших в снежный день.

— Я не люблю это. Картошку, яйца.

Никто не учил его, каким тоном следует говорить с кем-то, кого называют госпожой. Живя под крышей врага, он привык говорить с сарказмом, и этот тон прочно въелся. Слова уже вылетели. Чэхва, не привыкшая к отказам, явно растерялась. Она хлопнула ладонями по голому полу.

— Да ладно тебе, можно говорить неформально. Мне так даже больше нравится. Мы ведь ровесники, насколько я слышала. Так что садись. Не хочешь есть картошку с яйцами — не ешь.

— Я лучше постою…

— Что ты сказал?

Её голова, резко взметнувшаяся вверх, едва не ударила Ирока в подбородок. Он отшатнулся назад, почти задев перламутровый шкаф. От неё исходил аромат камелии, совершенно неуместный в середине зимы. Сделав шаг ближе, Чэхва спрятала за спину тонкие руки — руки, что, казалось, ни разу в жизни не касались настоящей работы.

— Я была так взволнована, когда узнала, что ты Посторонний, что даже уснуть не могла.

Ирок огляделся в поисках помощи. Дверь была плотно закрыт, что даже ветер, гуляющий по снежному двору, не проникал внутрь. Он снова перевёл взгляд на Чэхву, которая подошла совсем близко. Он оказался в ловушке её взгляда. Глаза, как будто усыпанные звёздами, не оставляли ему выхода.

— Ирок, до какого уровня ты прошёл «Звёздного Рыцаря»?

От этой внезапной нелепости у Ирока на лице отразилось недоумение. Он отстранился от шкафа и выпрямился. Расстояние между ними стало ещё меньше, но никто из них, похоже, не придал этому значения. Напротив, Чэхва, будто почувствовав наконец возможность общения, постучала носком своих пёсон по полу.

— Я застряла на 653 уровне. Недавно бабушка вернула мне отобранный телефон, и я спрятала его в её отдельной комнате, представляешь? Давай встретимся вечером и вместе пройдём до 654-го.

К моменту, когда её наивная просьба закончилась, Ирок всё понял. Причину той чрезмерной доброты, которую она проявляла с первой встречи. Бросив взгляд на принесённые картошку и яйца — её взятку — Ирок вдруг невольно усмехнулся. Телефон, Звёздный Рыцарь… Он понимал общий смысл, но это были вещи, не имеющие к нему никакого отношения. Единственное, что у него было, это спортивная сумка восьмилетней давности, с которой он пришёл в Нанджумбёль.

— Значит, когда в девять прозвонит колокол…

— Я не знаю.

— А?

— Я сказал, я не знаю. Так что спроси кого-нибудь другого. Я не знаю.

С этими словами Ирок мягко оттолкнул растерянную Чэхву. Она не ожидала этого и отлетела довольно далеко. С выражением лица, будто происходящее не укладывалось у неё в голове: отказ, а потом ещё и толчок. Чэхва потребовала:

— Ты… ты что, только что толкнул меня?

— Просто… ты плюешься.

Он выплюнул эти тщательно подобранные слова, а потом на мгновение отвёл взгляд. И когда снова посмотрел, то перед ним стояла молчаливая Чэхва, лишённая слов.

— Плевок? У меня и слюны-то нет… Я ведь даже рот не раскрывала…

Пока Чэхва бормотала себе под нос в замешательстве, у Ирока появился шанс. Он проскользнул к двери, приоткрыл её и неспешно вышел на веранду. Сел и достал кроссовки. Стиснул зубы, увидев, что шнурок развязался в самый неподходящий момент. С фоном в виде гробовой тишины гостевой комнаты, он начал снова завязывать шнурки.

— То есть ты вообще ничего не знаешь?

Шершавые руки Ирока застыли прямо над затянутым узлом. Ничего не знает. Верно. С десяти лет, когда его силой втянули в мир муса, Ирок действительно ничего не знал. У него не было права на равный разговор с молодой госпожой, выросшей под лучами ласкового весеннего солнца.

Его вызывающее поведение, несмотря на положение, в котором ему следовало бы завоёвывать расположение, было формой внутреннего бунта, которого он и сам до конца не осознавал. Это потому, что он не хотел, чтобы всё в этом мире шло по воле Сариры. И, может быть, потому, что в глубине души он не хотел причинять вред той самой наивной девушке, что бегала босиком по снегу. Мир не был таким уж простым, а цель, что должна была пролить кровь по руке Ирока, оказалась такой чистой.

— Я спрашиваю, ты правда ничего не знаешь, а?

Мать учила его завязывать шнурки бантиком. Сердце, становящееся мягким даже в такой мелочи, как обувание кроссовок, не выживет в долгой зиме Чхукчжанчжи. Ему стоило просто пожалеть эту драгоценную юную госпожу и остановиться на этом. Ирок закрыл своё сердце, не оставив в нём места для сострадания. Его взгляд, на мгновение застывший на белом снегу, вновь вернулся к комнате. Чэхва прикусывала губу, с лицом, полным разочарования, будто её надежды только что разбились вдребезги.

— Ты же Посторонний. Как можешь ничего не знать? Даже в игры на телефоне не играл?

— Просто считай, что я из каменного века.

— Я, значит, тащила картошку, украла яйца, чтобы увидеться… да? А ты просто разворачиваешься и уходишь? Ну хоть выслушай нормально!

Ирок, уже забыв о шнурке, криво усмехнулся. Что бы он там ни слышал о человеке по имени Чэхва, с реальностью совпадало только одно: она действительно была драгоценной. Он считал, что их взаимное разочарование — дело равнозначное.

— Ирок, если проигнорируешь меня и уйдёшь вот так, то потом будешь плакать. Я тебя доведу до слёз так, что и уснуть не сможешь.

— Ужас, как страшно. Прямо обмочиться можно.

Ирок произнёс это небрежно, вставая, и направился к выходу. Дыхание Чэхвы стало тяжёлым. Пусть это и было не нарочно, но он всё равно причинил ей боль, пусть и иного рода.

Ветер, завихрившись, последовал за Ироком, который нёс в руке розовый узел. Он пересекал заснеженное поле, не чувствуя рядом ни одного присутствия человека. Говорят, жизнь — это трагедия вблизи и комедия издалека. Этот день вполне мог бы сойти за мирный.

¹ Норигэ — традиционный корейский подвесной аксессуар на поясе.

² Дэнгги — длинная декоративная лента, вплетаемая в волосы или надеваемая с ханбоком.