Скажу прямо.

Знания, которые эти люди накопили за жизнь, и мои знания лежат в разных плоскостях.

Если точнее, они считают знание трёхсотлетней давности совершенным и не пытаются сломать сам фундамент этого убеждения.

Первое, чем я занялся после попадания в этот мир, — поиск бобов.

Бобы, несмотря на то что это всего лишь бобы, бывают совершенно разными на вкус. Среди высших разновидностей встречаются даже такие, где одно зерно почти полностью восстанавливает Выносливость.

Поэтому бобы легко добывать в природе, несложно выращивать и удобно выводить новые разновидности. Не зря коллекционирование бобов было таким чертовски затягивающим контентом.

Даже я уже неплохо продвинул титул коллекционера бобов. Правда, видов слишком много, и полугода для полной коллекции недостаточно, но результаты уже заметны.

К чему вообще этот разговор?

Я первым в этом мире получил титул коллекционера бобов… и одновременно обнаружил, что здесь никто не различает их разновидности.

Ну да. Есть бобы, после которых парализует. Есть те, что с некоторой вероятностью накладывают мгновенную смерть. Классифицировать такое не слишком просто.

Не то чтобы я их совсем не понимал.

В игре умершего можно воскресить, а после воскрешения — снова использовать в эксперименте.

Своих членов группы я не убивал, зато Келтерса загубил столько раз, что страшно вспоминать.

Так накопился бесчисленный опыт проб и ошибок, в которых на кон ставили жизни, а затем появились руководства, превращавшие этот опыт в готовые короткие пути.

«Это не моя жизнь». «Всего лишь данные».

Именно поэтому подобные вещи вообще можно было делать.

Как же я, обладающий почти запретным знанием, выгляжу в глазах профессоров?

Что они думают о моих знаниях?

— …О-о. Так это и есть бобы!

— Бобы? Те самые зёрна?!

— Я слышал, что даже одинаково выглядящие бобы могут иметь совершенно разные свойства… Но эти точно безопасны?

— Да. Все уже оценены. Попробуйте — вкус освежающий.

— Получить из боба вкус лучшего чая, который я пил во дворце на церемонии назначения заведующим кафедрой… Хо-хо. Вот уж…

— Почему бы тогда не забрать несколько на исследование? Теперь, когда известен эффект каждого боба, можно записать испускаемые ими колебания маны. Результаты могут оказаться весьма занятными.

— …Хм. Довольно забавная идея. Стоит попробовать.

Ну конечно, они уже потеряли голову.

В какой-то момент я незаметно перешёл на обычную речь без почтительных окончаний, а профессора стали разговаривать со мной вежливо или полувежливо — и никто даже не счёл это странным.

Наложение стихий вплоть до магии высоких тиров. Более эффективное изготовление высококлассных зелий. Формулы запуска големов.

Я не выдавал «игровую информацию, которую могу знать только я». Но одних идей, подсказанных игровым взглядом, профессорам хватало с головой.

В общем, разговор оказался полезным ещё и потому, что я смог оценить разрыв между нашим «знанием» и понять, в какую сторону он направлен.

Беседа продолжалась долго. Наконец трое профессоров закивали.

— Похоже, мы сможем начать исследования с совершенно новой точки зрения. День вышел действительно полезным. Особой награды предложить не могу, однако… за оценку на промежуточном экзамене можете не переживать.

— Из ваших дисциплин я посещаю только [Высшую теорию магии]…

— Ха-ха. Точно. Тогда можете особенно не переживать хотя бы за мою дисциплину. И другим профессорам скажу пару слов.

— Это допустимо? Разве обязанность профессора не заключается в беспристрастной оценке?

— Ха-ха. Это Зефрин, а я — профессор.

Ого.

Да он, оказывается, совсем плохой человек.

— Тогда оценку приму с благодарностью.

— Разумеется.

Хотя я тоже не то чтобы хороший человек!

***

Глубокая ночь.

Первое общежитие — Глестхейм.

Здесь разрешалось жить лишь настоящей элите: наследникам королевских домов разных стран, будущим главам по меньшей мере графских родов центральных земель и другим многообещающим студентам, которым почти гарантировано подобное положение.

Роскошь была высочайшей, но именно потому здесь требовалось соблюдать тишину и манеры. Ночью Глестхейм становился несравнимо тише остальных общежитий.

Стрёкот насекомых. Лёгкий осенний ветер.

В такой тишине даже эти слабые звуки били по ушам, словно гром.

Не нарушая покоя, к зданию неторопливо подошла девушка. Легко провернула зажатый в руке кинжал на пол-оборота и убрала его в ножны.

Она даже не пыталась красться — просто шла обычным шагом. Но ни единого звука не возникало. Одного этого хватало, чтобы понять, до какой степени отточены её скрытность и точность движений.

Железные ворота были наглухо закрыты, однако для девушки это ничего не значило.

На следующем шаге она без всякой подготовки оттолкнулась, взмыла вверх и прилипла к стене верхнего этажа Глестхейма.

Удерживаясь на стене одним указательным пальцем правой руки, девушка начала искусно скользить вниз.

Перенос веса граничил с чудом. Она опиралась всего на один палец, но то останавливалась, то ускорялась и наконец замерла перед одним из окон.

Легко переместив тело внутрь и оказавшись в комнате, девушка пожала плечами.

Техника, при виде которой даже Вольфрам сказал бы: «Прекрасное движение», — а для неё это было столь же естественно, как пройти через парадную дверь собственного дома.

Так возвращалась домой Рудика Хассан Шэдоу.

— …Поспать, что ли.

— Сегодня вы немного поздно.

— О? Сесиль. Ты не спишь?

— Нет, спала. Просто почувствовала, что Рудика вернулась.

— Почувствовала? Ты сильно выросла. Или это я притупилась?

Рудика пожала плечами.

Она действовала как обычно.

А «как обычно» в её случае означало идеально.

Неужели мастерство уже начало сдавать? Или Сесиль настолько выросла?

На вопрос Рудики Сесиль покачала головой.

— Просто выглядело иначе.

— …Выглядело иначе? Неужели…

— Да. Мне рассказали лунный свет и кинжал.

— …А-ха-ха.

— Вот зачем вам подарили такой ослепительно яркий кинжал…

Ослепительно яркий?

Рудика хотела возразить, но не нашла слов.

Кинжал, сделанный Вольфрамом, заключал в себе пять свойств, и по мере роста мастерства Рудики ей казалось, что оружие начинает ей отвечать.

Кинжал, способный накладывать всевозможные состояния.

Такой особенный. Такой многоцветный.

И… такой милый.

Каждый раз, пользуясь им, она вспоминала лицо мастера. Настолько, что порой не могла с собой справиться.

Но по сравнению с кинжалами дома Шэдоу этот клинок, разумеется, отражал куда больше света. Несмотря на все попытки ночью держать оружие в тени, лунный блик на лезвии всё-таки попался Сесиль на глаза.

— И всё же я продолжу пользоваться этим кинжалом. …Сесиль против?

— Я знаю, что мастерство Рудики — одно из лучших среди всех Хассанов в истории. И знаю, насколько полезен этот кинжал. Но если даже такая маленькая разница может однажды подвергнуть вас опасности…

Рудика кивнула.

Даже в старых романах герой останавливал пытавшегося устроить засаду убийцу, и на потрясённое: «Кх… Как ты узнал?» — отвечал: «Мне подсказал лунный свет. Твой клинок слишком сильно блестит».

С точки зрения Рудики, если уж выбрал целью человека такого уровня, атаковать надо в ту же секунду, как достал кинжал… Но совсем невозможной такая ситуация не была.

Вольфрам сказал ей принять эту яркую многоцветность как собственный цвет, однако и тревога Сесиль была справедливой.

Поэтому Рудика пришла к простому, ясному решению, от которого все останутся довольны.

— Тогда завтра схожу к Вольфраму. Наверняка он придумает хороший ответ.

— Вы просто хотите под этим предлогом сходить к нему в гости, правда?

— …

На это Рудика лишь отвела взгляд.

***

Говорят: кто рано встаёт, тому и червяк достаётся.

А если посмотреть с другой стороны — чем провинился червяк, который тоже рано встал и собирался хорошенько пожрать листья, а в итоге сам стал завтраком?

Получается, счастье от трудолюбия относительно?

Но это неважно.

К чему я вообще вспомнил поговорку?

Вчера я радовался тому, что почти нахаляву получил оценку, а потом около двух часов слушал шквал похвал от Мильфёй: «Старший обсуждает знания с профессорами! Вы потрясающий!»

Настроение взлетело, я лёг пораньше — и, разумеется, проснулся на рассвете.

А потом…

— Вольфрам. Проснулся?

— Сначала стучатся.

Первое, что я увидел, протерев глаза после подъёма, — убийцу.

Я не смог удержаться от тяжёлого вздоха.

Передо мной, сияя улыбкой, сидела на стуле девочка-ассасин. Рудика Хассан Шэдоу.

— А… Ты так крепко спал, что я вошла тихонько.

— Вот как.

Вообще-то в последнее время наши отношения с Рудикой, по-моему, вполне неплохие.

Ходили в приключения. Ели вместе. Обменивались подарками. Один раз даже подрались.

Да мы почти кореша.

Верно.

Пока я не совершаю злодейств, Рудика не станет внезапно моим профессором и не убьёт меня.

Последнее злодейство, которое я совершил…

[Тогда оценку приму с благодарностью.]

Ой.

— Вольфрам. Посмотри, пожалуйста, вот на это.

— Зачем ты достала кинжал?

Эй.

Не надо так.

Страшно же.

— …Как ты знаешь, этот кинжал сделал для меня ты.

Да.

Я сделал.

И что ты теперь собираешься с ним делать?

Если Рудика сидит настолько близко и уже держит оружие, в отличие от нашей прошлой дуэли шансов у меня нет.

Не зря это профессор, которого я даже за Келтерса ни разу не сумел парировать.

Значит…

Остаётся только один путь.

— [Рудика. Мне казалось, наши отношения были довольно неплохими.]

Может, договоримся?

— А? Д-да… Хе-хе. Хорошие отношения. Совсем не плохие.

— [Именно. У нас действительно хорошие отношения. Мы вместе готовили, ели, путешествовали, разбивали лагерь, убивали огромного монстра, устраивали дуэль, а я даже подарил тебе кинжал. Верно?]

— …А? А-а? Да. Угу. Всё так. Хе-хе. Даже сейчас это самые яркие мгновения во всей моей жизни, окрашенной кровью. …Спасибо, Вольфрам.

…Хм?

Что-то с Рудикой не так.

Разве переговоры обычно проходят подобным образом?

Я выключил Императорскую кровь и спросил ещё раз:

— Можно уточнить, зачем именно ты пришла?

— …А. А-ха-ха. Ну… Теперь уже немного стыдно начинать. Когда я получила этот кинжал, я кое-что поклялась себе…

— Рассказывай.

— В общем…

Рудика помялась, но всё-таки объяснила.

Кинжал слишком сильно отражает лунный свет.

С её мастерством она успеет устранить цель до того, как та заметит блик, но Сесиль беспокоится.

— Понимаю. Разумное замечание.

— …Но ты ведь хотел, чтобы с этим кинжалом я сияла пятью цветами. Если теперь покрасить его в тусклый чёрный… Разве это не будет оскорблением тебя, создавшего оружие?

А-а, вот ты о чём.

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— …Э-э.

Рудика приоткрыла рот и озадаченно наклонила голову.

Ну можно же покрыть кинжал матовым чёрным. В чём проблема?

— В конечном итоге меняться должно сердце. Разве цвет твоего сердца зависит от цвета кинжала? Тогда, если на клинке будет больше тысячи оттенков, в тебе засияют тысяча разных чувств?

А если сделать игровой RGB-кинжал, сердце заиграет 16 777 216 цветами! Вау!

— …Нет, конечно.

— Вот и всё.

— Понятно. …Ты всегда даришь мне новое понимание.

— Тогда к делу. Ты хочешь сделать кинжал матово-чёрным, чтобы он не отражал свет?

— …Д-да. Но это не клинок, изготовленный тайной техникой нашего дома… Может, лучше просто оставить всё как есть…

— Пустяки. Это нетрудно.

— …Правда?

— Да.

Неужели настало время обратиться к контенту, породившему в основной игре несметное количество безумцев?

Знаменитая «кастомизация».

Покрась волосы в собственный цвет. Перекрась оружие и доспехи. Безумный рай кастомизаторов!

До сих пор помню.

Нефти с щитом, который на безумной скорости мигал всеми цветами радуги, — и её Удар щитом…!

Мы называли это цветным покрытием, а «покрытие», разумеется, можно было получить в игре.

Так.

Посмотрим… Где самое раннее место, где можно добыть покрытие… А.

— Тогда отправляемся.

— Э? Куда?

— Вглубь Леса Отголосков.

— …Тебе вообще можно туда ходить?

— Не в сам лес. Пойдём глубже, за него.

Карта, на которой старый Вольфрам торговал правами на сбор ресурсов, пока студсовет не отобрал всё обратно.

В первом DLC она вернулась как зона добычи материалов для новичков.

А внутри находилось одно подземелье.

— Сейчас отправимся исследовать подземелье.

— Надо как следует подготовиться. Я тоже соберусь.

— Не надо. Можно идти как есть.

— …А?

Карта для новичков из первого DLC.

Спасательное подземелье, названное в честь одного из слуг Харка — Джона Маниуса, который хотел помочь начинающим.

В народе его называли просто подземельем Джонмани.