Мимо меня проносился нескончаемый поток людей. В поле зрения мелькали яркие всплески цвета — наверное, многие были одеты в юкаты.

Мы ждали у станции, назначенной местом встречи, и доносившиеся обрывки разговоров казались куда более оживленными, чем привычные беседы в семейном ресторане. Дело было не только в обстановке — летний фестиваль поблизости явно вносил свой вклад.

— Наруми.

Сквозь шум толпы голос Каземии прозвучал удивительно чётко.

Когда я увидел её, на мгновение забыл дышать.

Белая юката с легкими голубыми узорами.

Причёска с цветочным аксессуаром, собранная сбоку.

Шум вокруг будто растворился. Мир погрузился в тишину.

По крайней мере, в моём сердце теперь существовала только Каземия Кохаку, стоящая передо мной.

— Наруми? Что-то не так?

Возможно, моё молчание заставило её заволноваться.

Каземия окинула взглядом свою юкату, нервно поправила волосы.

— Я заворожен.

— Эх?

Я высказал мысли вслух. Скорее, мне стало стыдно за то, как сильно она меня зацепила, и признание казалось правильным поступком.

— Ты просто... невероятно прекрасна. Прости, что не сказал сразу.

— ...С-спасибо... Я рада.

Её застенчивая улыбка была прекраснее и ярче всего на свете.

Такие мысли сами собой возникали в голове.

— Ну что, пойдём? На фестиваль.

— Ага.

Мы инстинктивно взялись за руки, пальцы переплелись сами собой, будто дышали в унисон.

Не только чтобы не потеряться в толпе. Прежде всего — потому что хотели быть вместе.

Мы зашагали, и между нами повисло молчание.

Думаю, мы оба хотели почувствовать тепло соединенных ладоней и присутствие дорогого человека рядом.

— Наруми, хочешь, я тебя угощу?

— Это моя реплика.

— Я ведь стольким тебе обязана после побега из дома.

— Это были не мои деньги... К тому же, Каземия, у тебя вообще остались? Ты говорила, почти всю зарплату потратила на подарок Куон-сан.

— На фестиваль хватит. Да и заплатили щедрее обычного, так что всё в порядке. Не переживай.

Хотя она просила не волноваться, дело было не только в ней. Мне просто неловко принимать угощения — даже от Нацуки.

— Давай так — каждый угощает другого одной вещью?

— Разве это не бессмысленно?

— Я тоже хочу что-то тебе дать, Каземия.

— Опять ты меня балуешь. Знаю, молча бы просто угостил, даже не задумываясь.

— Сколько ни балую — всё мало.

Бродя между ларьками, мы купили друг другу по яблоку в карамели.

— В итоге выбрали одинаковое.

— У всех палаток очереди. Так эффективнее.

— С каких пор ты за эффективностью следишь, Наруми?

— Обычно нет, но сейчас иначе. Это летний фестиваль, который я провожу с тобой.

Каждая секунда этого времени была для меня драгоценна.

— Я хочу ценить каждое мгновение, проведённое с тобой, Каземия.

— Хм... Понятно.

Со стороны её ответ мог показаться равнодушным.

Но когда она отвернулась, я заметил, как её уши слегка порозовели.

— !

Эта милая, едва уловимая деталь застала меня врасплох.

Собранные в прическу волосы открыли обычно скрытую бледную шею, и с этого ракурса она была полностью видна.

Мягко говоря, это отвлекало.

Мне захотелось тут же накинуть на неё куртку, чтобы больше никто не видел её такой.

— Наруми? Ты красный... У тебя жар?

— Нет, всё в порядке. Это... временно.

Лучше бы она не наклоняла голову с таким невинным выражением.

Так и хотелось обнять её прямо здесь, невзирая на окружающих.

Пытаясь остудить пылающее лицо, я пробормотал:

— Летний фестиваль... кажется таким знакомым.

— Ты бывал здесь раньше?

— С мамой и сестрой. Втроем, как семья.

Глядя на ряд палаток, Каземия погрузилась в воспоминания.

О далёком прошлом, днях, проведённых втроем.

— Тогда я тоже была в юкате. Мама достала её через коллег. Сегодня мне помогала сестра, но в детстве мама сама меня одевала.

— ...Тебя любили, да?

— Да... Уверена, любили.

В тот день, когда мать ушла из дома, Каземия рыдала у меня на руках.

Наверное, её сердце разбилось оттого, что мама сбежала от неё.

Она страдала, чувствуя себя лишней в жизни матери, отвергнутой.

И больше всего её мучила мысль, что это она вынудила мать уйти.

— Тогда... когда я говорила с мамой дома. Она винила только себя. Была уверена, что я её ненавижу. Даже когда я сказала, что почти не держу зла, она не поверила.

— Будь ты ей действительно ненавистна, она бы так не корила себя.

Чувство матери Каземии — это вина.

А вина рождается от осознания неправоты.

Хотя её мать, возможно, перфекционистка или одержима идеалами, она не считает Каземию пятном на своей жизни.

Она просто боится. Боится встретиться с собой.

Боится встретиться с дочерью, с семьей.

— Она знает, что ты незаменима, и поэтому боится признать это.

— Я тоже так думаю... По крайней мере, хочу верить.

Поэтому она сбежала. Отвернулась от того, на что не хотела смотреть.

И я понимаю это... потому что сам такой.

— ...Твоя мама так и не вернулась домой?

— Нет, пока нет. Но она работает, и сестра иногда передает весточки.

Прошло уже несколько дней, но, похоже, мать Каземии всё ещё не вернулась.

— ...Разве ты не хочешь её увидеть?

— Хочу. Но если явлюсь сейчас, лишь причиню ей боль.

В её словах чувствовались грусть и одиночество.

Но даже так она цеплялась за надежду и шла вперёд.

Эта её сила одновременно восхищала и трогала до глубины души.

— Так же, как я, сбежав, встретила тебя и изменилась, может, и мама изменится. Я подожду.

— ...Тогда поспешим назад. Чтобы ты могла её ждать.

— Да. К тому же скоро фейерверк. С ним я вычеркну пункт «Прогуляться на фестивале в юкате» из списка.

После всей истории с побегом мы выполнили почти все пункты летнего списка. Но среди оставшихся было совместное посещение фестиваля в юкатах, поэтому сегодня мы и отправились вместе.

Вечером должен был состояться фейерверк, и так как с балкона Каземии открывался хороший вид, она пригласила меня к себе после ларьков.

Лучше, чем толкаться в толпе без нормального обзора.

— Раз Куон-сан помогала тебе одеваться, она сейчас дома?

— У неё выходной. Планы были, но перенеслись... Как она сказала, возвращаясь с двадцатью новыми юкатами.

— Ага, представляю её радость. Удивительно, что не прицепилась к нам.

— Я тоже боялась, но сестра сдержалась, хотя выглядела, будто плачет кровавыми слезами.

...Зная её, возможно, это не фигура речи.

— Но на фейерверк она обещала присоединиться. Извини.

— Не извиняйся. Это же хорошо. Значит, вы с сестрой ладите.

Не то что у меня.

Болтая, мы скоро добрались до дома Каземии.

Поднявшись на лифте, я вошёл в квартиру, которую она теперь делила с Куон-сан. Вид на фейерверк отсюда должен был быть потрясающим.

— Я дома, Онээ-чан.

— Прошу прощения за вторжение.

С контрастными приветствиями мы переступили порог.

— Онээ-чан? Хм... Её нет.

...Но в квартире никого не оказалось.

— Может, за покупками?

— Если так, скоро вернётся.

— Да, наверное. Может, за напитками.

В замешательстве мы переглянулись —

— Ах...

Вдали раздался звук запуска. Через мгновение грохот взрыва достиг ушей.

Когда мы вышли на балкон, ночное небо озарилось огненными цветами.

— Фейерверк начался, — тихо прошептала Каземия, глядя вверх. В тот же момент её телефон завибрировал.

— От Куон-сан? — спросил я.

— Похоже на то. Посмотрим...

Каземия начала читать сообщение.

— ................................

— Что пишет? Задерживается?

— На площадке проблемы, график сдвинулся. Срочная работа.

Её голос прозвучал неестественно ровно.

Наверное, она надеялась посмотреть фейерверк с сестрой.

— Экстренный вызов? Жаль.

— ................................

Каземия молча выключила телефон.

— Наруми.

— М-м?

— Сестра... вернётся только завтра вечером.

— Вот как?

Звуки фейерверков становились громче, красочнее, заполняя паузу.

— Значит... сегодня... дома никого не будет. (п.п. - окак)

Отблески фейерверков осветили лицо Каземии Кохаку.

Её глаза, полные тревоги и решимости, смотрели на меня.

Этот взгляд приковал меня. Я не мог отвести глаз.

— ............

Я протянул руку — но не осмелился прикоснуться.

В этот момент Каземия Кохаку казалась мне ослепительно яркой.

Девушка передо мной, переставшая бежать от семьи и встретившая страх лицом к лицу, сияла сильнее всех.

Пока я продолжал убегать от своих проблем, она уже ушла так далеко вперёд.

Так далеко, что, даже протянув руку, я не мог до неё дотянуться.

— ...Я всё ещё бегу.

Даже если бы мог, колебался бы прикоснуться.

Боялся, что такой, как я, способный только бежать, могу своим прикосновением померкнуть её свет.

Эта мысль крутилась в голове снова и снова.

— Ты не та Каземия, что сбежала из дома.

До сих пор мы были одинаковы. Бежали вместе.

Двое беглецов.

Но теперь нет. Каземия и я стали разными.

— ...И всё же... это нормально?

Девушка, что когда-то бежала со мной, больше не здесь.

В отличие от меня, погруженного во тьму, Каземия стала светом.

Мы больше не равны.

Я понимал это. Но всё равно — хотел дотянуться до этого света. Коснуться его.

Больше не хотел отпускать. Не хотел никому отдавать. Хотел оставить себе.

— Наруми, ты — тот, кого я хочу.

Словно видя меня насквозь, Каземия произнесла эти слова.

— Я не могу представить себя ни с кем, кроме тебя.

После этого мы перестали смотреть на фейерверк.

Каземия Кохаку хотела видеть только Наруми Коту.

А Наруми Коута — только Каземию Кохаку.

Я притянул её к себе. Наши взгляды встретились, губы слились.

С этого момента мы видели лишь друг друга.

Больше мы почти не видели фейерверков.

Её аккуратно надетое кимоно растрепалось.

Прическа распалась.

Я не видел ничего, кроме Каземии Кохаку. И не хотел видеть.

Даже когда фейерверки закончились, фестиваль завершился, шум толпы стих — ничего не изменилось.

Её бледная кожа покрылась красными отметинами, будто фейерверками.

Наши руки сплелись, не желая размыкаться.

Может, мы всё ещё боялись. Боялись отпустить, разъединиться.

— Кохаку.

Я назвал её по имени, желая, пусть сейчас, удержать этот свет — Каземию Кохаку — только для себя.

— Коута, — ответила она, называя меня.

— Всё в порядке... Я здесь, — прозвучал её сладкий, мелодичный голос.

Её слова успокоили. Но то, что мне нужно успокоение, раздражало.

Я потерялся в ней — в её прикосновениях, объятиях, тепле, губах.

* * *

Когда ночь утихла и прошло время, мы лежали рядом, согревая друг друга.

— Прости. Я переборщил.

— Ничего. Больше чем боль, я чувствовала счастье — большее, чем когда-либо.

— Счастье?

— Да. Я всегда опираюсь на тебя, Коута. Поэтому, когда ты стал опираться на меня, я была счастлива.

— Мне кажется, я и так часто показываю тебе свою неприглядную сторону.

— Ты всё равно остаешься собранным... Это раздражало. Я хотела, чтобы ты больше полагался на меня. Поэтому... да. Я была счастлива. Сердце бешено колотилось. Видеть тебя таким — незащищенным, отчаянным, сосредоточенным на мне.

— Когда ты так говоришь, становится дико стыдно.

— А после всех оставленных следов ты только сейчас застеснялся?

— Взаимно, разве нет? Ты тоже оставила следы и была далеко не спокойна.

— Неправда. Я была абсолютно хладнокровна.

— Это ты вцепилась в меня, умоляя не останавливаться.

— Ничего не помню. Вообще.

С этими словами Кохаку прижалась ближе, пряча лицо. Это было невыносимо мило.

— О. Ты прикрепила брелок к чехлу.

Взгляд Кохаку упал на мой телефон, лежащий у кровати.

На чехле красовался красный брелок — свидетельство нашего побега, выменянный на собранные печати.

— Ага. Кажется, идеальное место. А у тебя?

— Тоже на чехле. Лучше места не найти.

Кохаку взяла свой телефон, показав белый цветочный брелок.

— ...Коута. Давай поменяемся.

— Меняемся? Ладно, но...

— Будем носить цвета друг друга. Так тебе станет спокойнее, да?

— Кажется, я наконец понял твоё раздражение...

За это лето мир Кохаку расширился. Она ушла далеко вперёд.

Это бесило. Всё, что я мог — опереться на неё.

— Наконец-то догадался?

Мы сняли брелоки и обменялись.

Казалось, она уже всё поняла.

На самом деле, это я отставал. И если хотел быть с ней наравне, мне предстояло пройти её путь.

— Коута, ты ещё успеешь.

Лёжа рядом, ближе чем когда-либо, Кохаку прошептала:

— Моя семья была безнадежна. Все смотрели в разные стороны, убегали... Было слишком поздно. В итоге всё рухнуло.

Мать Каземии ушла. Семья из трёх стала двумя.

— Но твоя семья, Коута... ещё есть время. Ты ведь знаешь?

— Да, знаю.

Я взял её руку, переплел пальцы, притянул ближе, слился в тепле.

— Знаешь, Коута, если хочешь бежать — я не против. Но... я думаю так: если твоя семья распадется... ты будешь винить себя.

— ...Не могу отрицать.

Если когда-нибудь моя семья разрушится...

В этом точно будет моя вина. Мое бегство станет причиной.

— Я не хочу, чтобы ты винил себя, Коута. Не хочу, чтобы ты прошёл через то же, что я...

Кохаку винила себя, думая, что, столкнись она с семьей раньше, всё могло сложиться иначе.

И всё же сейчас она подталкивала меня вперёд.

— ...Ты удивительна. Моя девушка невероятна.

— А разве не мила?

— В этот момент определенно невероятна.

— Что ж, я не против.

Она довольно улыбнулась, а когда я погладил её по голове, прищурилась, как довольная кошка.

— Я убегал от дома и семьи всё это время. И считал это нормальным. После встречи с тобой бегство стало еще комфортнее. Я хотел бежать с тобой вечно, без конца.

Я сделал паузу, вытягивая слова из глубин сердца.

— Но... потом что-то изменилось. Быть с тобой стало важнее, чем бежать с тобой.

Это лето показало мне это. Дало форму переменам в моём сердце.

— Мой неудобный дом, семья, отчим... Всё это больно. Бегство избавляет от боли. Но... даже через боль я хочу быть с тобой, Кохаку.

Даже сейчас Кохаку казалась такой далёкой.

Она была здесь, в моих руках, но дистанция между нами ощущалась огромной.

— Не быть рядом с тобой — больнее всего.

Я хотел догнать.

Достичь девушку, ушедшую так далеко вперёд. Идти с ней рядом.

Отныне. Всегда. Навсегда.

— Я попробую встретиться с тем, от чего бежал... потому что хочу быть с тобой. Даже если будет больно.

— Почему?

— Потому что делаю это только ради своей милой девушки.

— Ах... Понятно. Что ж, тогда дерзай.

— Так и поступлю.

— Это очень по-твоему, Коута.

— Да, по-моему.

Оправдание вышло удобным, даже для меня. Но ничего. Без такой причины у меня бы не хватило духу встретиться со всем этим.

— Тогда... сегодня ночевать не получится.

— Да. ...Я пойду домой. С этого начну.

— Умница.

На самом деле, я хотел остаться до утра.

— Но раз не можешь остаться... может, искупаемся вместе?

Её вопрос звучал невинно, но взгляд умолял.

— Присоединюсь. Но... будь готова.

— ...Да. Я готова.

И снова мы поцеловались, потеряв счёт.

Мы вспотели вместе, затем смыли пот вместе.

Когда я покинул дом Кохаку, было уже поздно.

* * *

Прим.пер. - реальный ГООООЛ!