Оливия, глядя прямо перед собой, судорожно сглотнула. В тусклом свете лампы фигура Ноа казалась еще более высокой и внушительной. Не в силах встретиться с ним взглядом, она опустила подбородок и уставилась на его грудь. Щеки и веки заливал странный, жаркий румянец. Но и Ноа, который собирался ограничиться лишь притворством, ощутил, как пересохло во рту, стоило ему увидеть застенчивость, застилавшую ее глаза.

— Для поцелуя тебе нужно смотреть на меня, — сказал он.

Оливия глубоко вдохнула и заставила себя поднять голову. И в тот самый момент, как назло, в памяти пронеслись слова мадам Реманн: «Тиара может соскользнуть, поэтому постарайтесь поменьше двигать шеей».

В ту же секунду ей вспомнился и образ королевы, протягивавшей ту самую роскошную тиару: «Она чрезвычайно дорога мне».

Глаза Оливии расширились, и она торопливо сказала: 

— Ваше высочество, завтра я должна надеть тиару, которую одолжила мне Ее Величество королева!

При чем тут наш поцелуй? — мысленно проворчал Ноа, заглядывая в ее черные глаза, в которых не осталось ни следа былой застенчивости.

Но Оливия говорила совершенно серьезно:

— Что мне делать, если я запрокину голову… и тиара упадет?

— Что?..

Наивные глаза сияли искренней тревогой.

— Королева сказала, что она ей очень дорога.

От неожиданности Ноа несколько раз моргнул, а потом, увидев до предела серьезное лицо своей невесты, вдруг расхохотался.

— Пфф… Почему ты переживаешь из-за тиары? — Он запрокинул голову, прикрыл глаза, и грудь у него заходила ходуном от смеха.

— Она тяжелая, Ваше Высочество! — настаивала Оливия. — Мадам Реманн сказала мне не двигать шеей, если можно этого избежать! Если я уроню ее прямо посреди церемонии…

Ноа все еще посмеивался, потом провел ладонью по лицу и задержал взгляд на ней. Раскрасневшееся лицо напоминало спелый персик — такой желанный и сладкий, что хотелось проглотить ее целиком. Его захлестнуло внезапное, сильное желание отказаться от намерения лишь изображать поцелуй. Смех, едва тлеющий в глазах принца, сменился опасным, плотоядным блеском.

— Не волнуйся. Если сделать так, этого не случится. — Он протянул руки и мягко обхватил ее лицо под ушами.

В тот миг он понял, что уже не сможет ограничиться одной притворной репетицией. Наклонив голову набок, Ноа жадно склонился к Оливии. Его островок существования, доселе неподвижный среди окружающего мира, впервые встретил яростные волны.

Глядя в распахнутые от удивления черные глаза, Ноа коснулся ее губ. Оливия не успела издать ни единого звука. Плотно сомкнутые розовые губы оказались удивительно теплыми и мягкими. От белой кожи, коснувшейся кончика его носа, исходил головокружительно сладкий аромат. Из-за этого непривычного запаха и нежного тепла в нем поднялась хищная жажда, какую испытывает голодный лев, готовый вонзить клыки в шею добычи.

Мир перестал существовать: были только он и Оливия. Ноа, всегда желавший отступить на шаг от шумного мира, сильнее сжал пальцы. Желание притянуть ее к себе и поцеловать еще глубже бешено взметнулось вверх.

Пока этот голодный порыв будоражил его пресыщенную скуку, Оливия едва могла дышать. Тонкий всхлип вырвался из нее, и жар в теле Ноа вспыхнул еще сильнее, но принц все же вернул себе рассудок. Сдавленно застонав, он напоследок слегка втянул край ее губы и медленно отстранился.

Оливия шумно выдохнула. Ее губы покраснели, заблестели, а дыхание сбилось.

Ноа, вглядываясь в ее ошеломленные глаза, сиявшие в свете лампы, вновь почувствовал, как в нем поднимается неудовлетворенное желание. Он медленно провел пальцами по длинным черным волосам, наслаждаясь их шелковистостью. Когда взгляд Оливии прояснился, принц сказал:

— Не переживай из-за тиары. Я придержу ее.

У Оливии мгновенно вспыхнули щеки. Она почувствовала, как жар поднимается до самых ушей, и ей захотелось провалиться сквозь землю. А Ноа никак не мог избавиться от нарастающего желания снова коснуться ее губ. Порозовевшее личико, уши, залитые жаром, и этот взгляд — растерянный, будто она вот-вот заплачет, — все в ней дразнило его и будило в нем мучительный порыв.

Принц слегка склонил голову и тихо произнес:

— Тебе нельзя выглядеть вот так на завтрашней церемонии.

Конечно, Ноа понимал, что, в первую очередь, он не имеет права вести себя подобным образом. Оливия посмотрела на него. Ноа Астрид оставался безупречно собранным даже сейчас, и это сводило ее с ума. Стараясь взять себя в руки, она пробормотала:

— Тогда… вы не должны так меня целовать.

— Что? — удивленно отозвался Ноа.

Оливия возразила едва слышно:

— М-мадам Реманн сказала, что это часть торжественного обряда, поэтому нужно лишь чуть коснуться губами на пару секунд. Почтительно. Она сказала, я даже не пойму, было прикосновение или нет… — Но как ни пыталась девушка это осмыслить, в том, что произошло минуту назад, не было ни тени торжественности и почтительности.

Дальше она не смогла продолжить, потому что Ноа снова затрясся от смеха. Оливия смотрела, как принц, едва дыша, вздрагивает плечами, и, тихо вздохнув, проворчала:

— Я серьезно, Ваше Высочество. Почему вы все время смеетесь?

Ее мягкий голос щекотал ему слух. Он смотрел на нее, все еще улыбаясь. В ее недовольстве, в этом крошечном выражении обиды на прелестном лице было что-то настолько забавное, что он невольно отвел взгляд. Принц решил свалить все на бедную мадам Реманн:

— Она просто ничего не понимает.

— А?

— На мой взгляд, сейчас все было вполне почтительно.

Оливия растерянно приоткрыла рот. Ноа посмотрел на нее и понял, что единственный способ не сорваться окончательно — это уйти. С преувеличенно почтительным видом он сказал:

— В любом случае я понял, что вы хотели сказать, мисс Либерти. Завтра на церемонии все будет куда более… благопристойно.

Не дав ей ответить, он наклонился и быстро коснулся поцелуем тыльной стороны ее руки. Затем столь же спокойно отпустил, выпрямился и, глядя на все еще ошарашенную Оливию, произнес с легкой улыбкой:

— Отдыхай, Лив. Увидимся завтра.

Оливия поспешно присела в реверансе, а Ноа, сдерживая улыбку, широким шагом пересек комнату и скрылся за дверью.

Оставшись одна, девушка рассеянно коснулась губ, а потом закрыла лицо руками. Стоило ей расслабиться, и все откровенные картины брачной ночи и поз из королевского пособия, которые она старательно вытесняла из головы, вдруг разом выскочили наружу.

— О Боже… — простонала она.

Оливия не сомкнула глаз почти всю ночь и лишь под утро наконец забылась коротким, тревожным сном. Но едва она задремала, как ее разбудила мадам Реманн.

— Миледи, просыпайтесь. Нужно готовиться.

Эти слова, будто заклинание, пробились сквозь сон и моментально отрезвили сознание.

— Уже встаю, — Оливия распахнула глаза и выскочила из постели.

Фрейлины ловко взялись ее одевать. Оливия знала все этапы наизусть: за последнюю неделю она столько раз прокручивала это утро в мыслях, что теперь даже не дожидалась указаний. Сперва ей нанесли макияж, затем заплели блестящие черные волосы вдоль висков и элегантно уложили, закрутив, словно лозу роз. Тиару предстояло закрепить чуть позади ушей, с учетом того, что позже наденут фату. Наконец, прическу украсили заколкой в форме лилии, усыпанной мелкими бриллиантами. Эта деталь должна была открыться взгляду, когда после церемонии снимут фату.

Ее начали готовить еще с рассветом, а когда прическа и макияж были завершены, лучи солнца уже заливали комнату. Фрейлины, любуясь Оливией, которая напоминала утреннюю розу, невольно улыбнулись.

— Вы прекрасны, миледи, — сказал ей одна из них.

Оливия, глядя на свое отражение, едва узнала себя.

— Спасибо.

— Теперь пора надеть платье. Встаньте, пожалуйста, — с сияющей улыбкой к ней подошла Джейн Эмброуз. Вспомнив голубое платье, которое она сшила для Оливии несколько лет назад, портниха лично помогла девушке надеть корсет. — Я знаю, вы плохо переносите тесные шнуровки, поэтому сделала его чуть свободнее.

И все же Оливия с трудом могла дышать под этим давящим обручем на груди и животе.

— Как вы себя чувствуете, все в порядке? 

Оливия не понимала, как вообще можно носить такую вещь, но кивнула:

— Да, вполне терпимо.

Джейн отступила, сияя от удовольствия. Оливия повернулась и осторожно подошла к платью, разложенному фрейлинами. Она была в одной нижней сорочке, но времени на стеснение не оставалось.

Джейн распахнула для нее юбку, и Оливия осторожно шагнула внутрь. Когда она выпрямилась, фрейлины приподняли пышные слои ткани, помогли ей просунуть руки в рукава, а затем аккуратно застегнули десятки крошечных пуговиц на спине.

Почти одновременно с этим служанки, отвечавшие за королевские украшения, надели невесте на шею ожерелье из крупных жемчужин. Двойная нить жемчуга была подарком из родительского дома королевы Беатрикс — она надела это ожерелье в день свадьбы с королем Леонардом Вторым.

Когда к нему добавили серьги, настал черед тиары. Украшение, изображавшее розы, расцветшие меж тонких завитков лозы, само по себе было произведением искусства. Сотни крупных и мелких бриллиантов, густо инкрустированных по изящной платиновой основе, ослепительно переливались при малейшем движении.

Фрейлины предельно осторожно возложили тиару на голову Оливии и закрепили ее десятками шпилек. Она медленно вдохнула, ощущая тяжесть, которая легла на макушку, и выровняла дыхание.

Когда поверх тиары прикрепили прозрачную длинную вуаль, госпожа Реманн, фрейлины и даже сама Джейн Эмброуз, создательница платья, замерли, не в силах отвести взгляд от невесты принца.