Оливия, услышав предложение Ноа, в ужасе уставилась на него во все глаза.

После паузы он повторил:

— Сними корсет.

Это было самым верным решением, но в то же время и самым трудным для Оливии. Ноа не был уверен, не показалось ли ему, но когда ее губы начали синеть, он добавил:

— Я теперь твой муж. Так что при мне можешь забыть о приличиях. Делай то, что необходимо, чтобы тебе стало легче.

Но, несмотря на его слова, колебания Оливии были видны невооруженным глазом, и Ноа с равнодушным видом прибавил:

— По-моему, лучше так, чем упасть в обморок по пути в свадебное путешествие. Для нас обоих.

Оливия моргнула, растерянно глядя на заботливого мужа. Казалось, он молча дает понять: худшее, что с ней может случиться сейчас, — это обморок или приступ рвоты. 

Да, он мой муж. Да, он первый человек, с которым я поцеловалась. И да, именно с ним я сегодня должна буду опробовать всякие виды супружеской близости! Но как я могу вот так просто раздеться у него на глазах? Если бы это было легко, я бы уже сделала!

Однако, глядя на выражение Ноа, в котором не было ни заботы, ни волнения, ни даже намека на земную любознательность, Оливия вдруг почувствовала странный прилив храбрости. Этому мужчине все равно, разденусь я или нет.

Когда тошнота подняла к горлу горькую желчь, она нерешительно повернулась в сторону и произнесла:

— Тогда… эм… Ваше Высочество… сперва нужно расстегнуть пуговицы сзади, я сама не могу. Помогите, пожалуйста.

С каждым словом ее голос становился все тише.

Ноа, который ни на секунду не ожидал, что ему придется самому раздевать ее, несколько мгновений растерянно моргал, прежде чем взять себя в руки. Он скользнул взглядом по окнам и быстро задернул шторы, после чего сел рядом с ней. Оливия полностью повернулась к нему спиной, лицом к стенке кареты.

По ее гладкой и тонкой спине тянулись вниз несколько десятков крошечных перламутровых пуговиц. Она все так же судорожно дышала.

— Мне просто расстегнуть их все? — спросил Ноа.

— Да. Тогда вы увидите шнуровку корсета… — к собственному удивлению, ей было слишком плохо, чтобы даже подумать о стыде.

Ноа снял перчатки и начал расстегивать платье. По мере того как его пальцы двигались вниз, платье, сдавливающее ее торс, медленно раздвигалось. Взгляд Ноа задержался на острой линии ее лопаток, затем скользнул по бледной спине, пока он быстро пробегал длинными пальцами от пуговицы к пуговице.

Вскоре он увидел корсет, душивший ей грудь, и нахмурился. Тот был так туго стянут, что от одного только вида даже ему становилось тесно в груди. Принц без колебаний дернул завязанный бант, распуская туго стянутую ленту.

В тот же миг Оливия наконец с шумом выдохнула. Бледная спина поднималась и опускалась, а звук ее прерывистого дыхания щекотал слух Ноа. Это был звук человека, только что чудом вернувшегося к жизни, но почему-то он отзывался теплом где-то глубоко внизу его живота.

Осознав, что сам все это время тоже задерживал дыхание, Ноа медленно выдохнул и опустил руки. Через расстегнутое платье он видел изящные линии, идущие от шеи к плечам, тени, что ложились от резко выступающих лопаток, и прямую линию, тянувшуюся вниз по позвоночнику.

Снова глубоко вдохнув, Ноа заставил себя отвести взгляд от Оливии. Сквозь щели в тяжелых занавесках пробивался красноватый свет. Он посмотрел в окно, выпрямляясь на сиденье. Весь мир тонул в оранжевом сиянии заката, и отраженный в его зеленых глазах пейзаж походил на огненную лаву. Но хотя его взгляд был устремлен наружу, он всем вниманием слушал, что происходит внутри кареты.

Услышав шорох юбки, когда Оливия снова повернулась вперед, Ноа наконец перевел глаза на нее и увидел, что она закусила губу.

— Лучше? — спросил он.

— Да… — тихо ответила Оливия, подняв на него взгляд.

Внутри кареты теперь царил красный отсвет заката. Трудно было сказать, порозовело ли бледное лицо Оливии от этого света или же она и вправду покраснела. Глаза Ноа скользили по очертаниям ее лица и задерживались на красиво очерченных губах. Его спокойное сердце ускорило ритм, и вскоре уже он сам почувствовал, как ему не хватает воздуха. Он все еще слишком ясно ощущал прикосновение пуговиц и шнуровки корсета под своими пальцами и несколько раз сжал кулаки, стараясь их забыть.

Повисла тишина. Между тем Оливия чувствовала себя куда свободнее теперь, когда могла нормально дышать. С приятным удивлением она заметила, что они почти подъехали к Хамюэлю.

Принц не сказал ни слова до конца пути, и Оливия тоже не пыталась начать разговор. Девушку слишком занимало состояние ее платья. Единственным утешением было то, что даже при расстегнутых пуговицах лиф был достаточно жестким, чтобы не сползти с тела. Но тут возникла новая проблема: у ее новоиспеченного мужа напрочь отсутствовало терпение. За десять минут до приезда она попросила его застегнуть платье обратно.

— Ваше Высочество, нужно лишь слегка подтянуть шнуровку, и тогда сможете застегнуть пуговицы, — сказала она.

— Я не смогу, — отрезал он.

— Пожалуйста, — взмолилась Оливия. — Пожалуйста, застегните платье.

— Это невозможно. Как они вообще его застегивали? Надо было сразу сшить его на размер больше.

— Не говорите так. Пожалуйста, просто застегните пуговицы.

Ноа сумел справиться примерно с десятком, после чего сдался и покачал головой:

— Бессмысленно. Все равно скоро переоденешься.

— Но я же не могу выйти из кареты в таком виде! — в отчаянии сказала она, повернувшись к нему.

Ноа снял украшенный мундир и набросил ей на плечи.

— Вот. Выйдешь так.

— Но потом мне все равно придется повернуться спиной к горничным, когда они будут меня одевать.

— И что тут такого? Подумают, что мы ведем себя как новобрачные, — беззастенчиво ответил принц.

Оливия потеряла дар речи от таких бессовестных слов.

— Да и поздно уже, — добавил Ноа. И он был прав: карета заметно сбавила ход, а мгновение спустя и вовсе остановилась.

Приподняв бровь, Ноа выпрыгнул наружу, едва дверь распахнулась. Оливия зажмурилась, потом крепко сжала полы мундира на плечах. Когда она осторожно высунулась наружу, Ноа протянул ей руку. Она закусила губу, уловив в его выражении нечто лукавое.

— О господи, вам, должно быть, холодно. Я распоряжусь поднять температуру в спальне, — сказала старшая фрейлина в поместье Хамюэль и поспешила внутрь.

Ноа кивнул с невинным видом:

— Герцогиня и правда легко мерзнет.

Но когда под мундиром принца, фрейлина и горничные наконец увидели скрытую «правду», выражения их лиц были такими ошеломленными, что Оливии захотелось провалиться сквозь землю.

Великолепное поместье Хамюэль было оборудовано всем необходимым для медового месяца принца и новоиспеченной герцогини. Переодевшись в более удобный наряд, Оливия села за стол, где ее ожидал роскошный ужин.

— По обычаю, первую супружескую трапезу едят порознь, — объяснили ей. — А завтра, с восходом солнца, сможете поесть вместе.

Таков был обычай в Героде: молодожены впервые вкушали трапезу бок о бок именно на заре.

Главный повар вышел и обстоятельно описал блюда, но Оливия почти ничего не смогла проглотить. Тем временем солнце окончательно скрылось за горизонтом, погрузив мир во тьму.

После ужина старшая фрейлина расплела волосы Оливии, а несколько горничных осторожно сняли ее макияж.

— Сначала вы примете теплую ванну, а потом отправитесь в общую спальню, — сказала старшая фрейлина и, вспомнив полностью расстегнутое платье под жакетом, хитро улыбнулась. Ее лицо словно говорило: «Дальше вы и сами знаете, что будет».

Оливия кипела от возмущения. «Это неправда! Совсем не так! Мы еще ничего не делали!» — хотелось ей возразить. Но служанки, ни о чем не ведая, переглядывались с лукавыми улыбками, готовя ее к первой брачной ночи.

Осознавая реальность, ожидающую ее за углом, Оливия отчаянно перебирала в памяти все, чему ее «учили». Всю жизнь ей приходилось самой брать инициативу в свои руки — и если чему она научилась, став с детства единственной добытчицей, обеспечивая и себя, и бабушку, так это тому, что бросаться нужно в любое испытание очертя голову.

— Это аромат туберозы, собранной в этом году. Вам нравится?

— Да, он чудесный, — ответила Оливия женщине, задавшей вопрос, хотя запаха она почти не ощущала. Все ее внимание было занято мыслями о том, как пережить эту ночь. Она собиралась поступить так же, как всегда: нырнуть в ситуацию с головой.

Когда, в конце концов, я научусь встречать любые испытания с достоинством и смелостью? Марго всегда повторяла, что она сильнее, чем кажется, но каждый раз, слыша это, Оливия сомневалась. По ее собственному ощущению, жизнь была лишь чередой бесконечного напряжения и неопределенности. 

Идя по тускло освещенному коридору, она будто шла по собственной судьбе, где не видела ни шага вперед. Ее сердце яростно колотилось под ладонями, которыми она прижимала к груди легкий шелковый халат.

Мысли о том, как она переживет первую ночь с принцем, заставляли ее чувствовать себя беспомощной. По правде говоря, она до конца так и не понимала, что именно должна делать. Сколько бы Оливия ни ломала голову, мудрого выхода из ситуации, в которой не имела опыта, она придумать не могла. Это сводит меня с ума… 

И как раз тогда, когда ей глупо захотелось, чтобы этот коридор никогда не заканчивался, старшая фрейлина остановилась перед великолепной, огромной золотой дверью. По этикету следовало постучать, прежде чем входить в покои особ королевской крови, но фрейлина просто повернула ручку — словно тот, кто был внутри, уже ждал их.

Тяжелая дверь распахнулась, и фрейлина почтительно поклонилась. Оливия хотела в панике замотать головой, но ноги послушно внесли ее в широко открытый проем. В тот миг, как она переступила невидимую черту и вошла в залитую золотым светом свечей комнату, она инстинктивно ощутила его присутствие.