Эмма Сеймур поспешно вышла из универмага, оставив графиню Тимберлин утопать в своем отчаянии. Графиня Сеймур чувствовала легкое беспокойство из-за того, что позволила себе лишнее в разговоре с герцогиней, однако она не выставляла ее на посмешище при всех, так что не считала это серьезной проблемой. К тому же обвинять кого-то без доказательств — дурной тон. А кроме того… Ни за что на свете такой гордый человек, как принц Ноа, не захочет жену, запятнанную шайн-пати.

Губы графини Сеймур медленно изогнулись в улыбке. К тому моменту, как она добралась до дома, ее настроение снова стало приподнятым; в душе не осталось и следа тревоги. Она сразу направилась к дочери.

— Изабель! — позвала она.

Изабель как раз в последний раз осматривала сшитое на заказ платье для завтрашнего мероприятия. Ярко-синее, оно резко контрастировало с ее волосами и делало девушку как никогда цветущей и красивой.

— Боже мой! — воскликнула графиня Сеймур, снимая шляпку.

— Я выбрала цвет поярче, раз прием будет у моря, — скромно сказала Изабель.

— Завтра все взгляды будут прикованы к тебе, дорогая. Никто не сможет отвести от тебя глаз!

Однако Изабель смогла выдавить лишь натянутую, самоироничную улыбку. Девушка не испытывала ни капли радости от мысли, что ей придется появиться на приеме, держа за руку Джексона Коулмана. А стоило ей представить, как герцогиня выйдет в свет рядом с Ноа, — сердце охватывало пламя.

Заметив перемену в настроении дочери, графиня Сеймур отпустила всех служанок. Вытащив шпильки из волос, она наклонилась ближе и прошептала:

— Сегодня я встретила герцогиню.

Изабель замерла. Мать ласково провела рукой по ее волосам и продолжила:

— Она даже не знает, что такое шайн-пати. Его Высочество явился лично, чтобы увезти жену…

— Он пришел сам?..

— Ты только представь, какой удар по его гордости — увидеть собственную жену на таком приеме.

Мать и дочь встретились взглядами в зеркале. Глядя на Изабель с восхищением, графиня улыбнулась, зачарованная ее красотой, 

— Милая моя, мужчины — существа, которые все воспринимают глазами, и волнует их лишь сохранение собственного положения. В тот миг, когда он почувствует, что жена — всего лишь пиявка, портящая его репутацию, его любовь рассыплется как песок. Хотя еще вопрос, есть ли там вообще любовь.

Изабель ничего не ответила.

— Герцогиня будет сведена в ничто, а принц еще пожалеет о том, что вообще на ней женился, — продолжила графиня. — Это лишь вопрос времени.

— Так все и выглядело?

— Завтра убедишься сама. Хотя… есть шанс, что Его Высочество вообще появится один. Сегодня он выглядел недовольным ею.

Изабель медленно повернула голову к матери. Графиня Сеймур видела, как голубые глаза дочери твердеют, словно сталь. Трудно было понять, что это — злоба или восторг, но разве это имело значение? Куда лучше, чем видеть, как Изабель страдает из-за какой-то безродной простолюдинки.

«Неужели мать дала бы собственной дочери такой совет?»

Герцогиня оказалась достаточно наивной, чтобы задать такой вопрос, однако графиня Сеймур была уверена: именно такой совет она вполне может дать своему ребенку. Он ведь реалистичен, не так ли?

Хочешь — наслаждайся интрижкой с принцем. Только не попадись. Это часть молодости — я предпочту, чтобы ты повеселилась, чем потом всю жизнь жалела.

— Ты можешь делать все, что захочешь. Главное — не попадись. Понимаешь? — сказала она Изабель.

Графиня Сеймур ни секунды не сомневалась, что с ее дочерью ничего не случится. По собственному опыту она знала лучше кого бы то ни было: Ноа Астрид очень скоро устанет от жены и вместо этого воспылает страстью к Изабель.

****

Ноа казалось, будто он тонет в океане, где нет ни движения, ни света — лишь сплошное давление, неумолимо стискивающее со всех сторон. Он неподвижно сидел в кресле, не сводя взгляда с Оливии. Жар то отпускал ее, то возвращался; приступы кашля накатывали и сходили. С каждым вдохом лицо ее искажалось от боли, а из сомкнутых век вновь и вновь катились слезы. Всякий раз Ноа осторожно стирал их. Это единственное, что он был в силах сделать для нее.

Луна медленно сползала с небосклона, и тьма уступала свету, поднимающемуся от линии горизонта. Наконец наступило утро, и мир, купаясь в бледном серебристом сиянии, постепенно выходил из сна.

Ноа снова поднялся и сухим полотенцем вытер Оливии глаза. Скорбь — а может, боль — заставляла ее плакать даже во сне.

— …ба…

Тихий звук, сорвавшийся с пересохших губ, заставил Ноа замереть. Он затаил дыхание и пристально всматривался, пока губы Оливии вновь не разомкнулись.

— Бабушка…

Ноа медленно опустил руку, вспомнив тот старый, полуразвалившийся дом — затерянную хижину в месте, которое с трудом можно было назвать деревней; дом, где ей пришлось жить, несмотря на все угрозы для безопасности.

— Что ты все еще делаешь там?.. — пробормотал он и, закусив губу, медленно погладил ее по щеке.

В этот момент с тихим стуком вошла Бетти. Она взглянула на принца, который все так же неотрывно, почти болезненно следил за женой, затем осторожно поставила на прикроватный столик чашку черного чая и утреннюю газету и бесшумно вышла.

Ноа откинулся на спинку кресла, когда аромат чая коснулся его носа. Усталый взгляд скользнул к прикроватному столику и замер. Бледный утренний свет резкими полосами лег на его лицо, пока он вперил ясные зеленые глаза в первую страницу газеты. Он взял ее, стиснув пальцы так, что на руке вздулись вены, а густые брови сошлись от гнева.

[Герцогиня появилась в универмаге «Бьянка»]

Вся первая полоса была занята огромной фотографией Оливии — она улыбалась, принимая сладости из рук маленькой простолюдинки. Ниже тянулась статья, переполненная восхвалениями.

В голове Ноа, словно наваждение, вновь зазвучал голос врача: с ее слов выходило, что боль она, вероятнее всего, испытывала при каждом вдохе как минимум со вчерашнего дня. Ноа медленно опустил газету и посмотрел на Оливию, чье осунувшееся, изможденное лицо было спокойно во сне.

— Герцогиня Оливия! Пожалуйста, посмотрите сюда!

— ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО!

Толпы, выкрикивающие ее имя, нескончаемые вспышки камер, люди, заполнявшие улицы… Воспоминания обрушились на Ноа, словно приливные волны из прошлого.

— Принц Ноа! Ваше Высочество!

— Посмотрите на меня, принц Ноа!

Ноа крепко зажмурился, заставляя дыхание выровняться. Он проглотил поднимающиеся чувства — тяжелые, словно каменная глыба, — и лишь затем открыл глаза. Голос его был низким и глухим, когда он решительно произнес:

— Я не брошу тебя на растерзание толпе, Оливия.

Только тот, кто сам прошел через этот ад, мог это понять.

— Я не позволю аристократам превратить тебя в посмешище и не оставлю тебя бороться в одиночку.

Он привел ее сюда ради выгоды королевской семьи, но теперь это было последним, о чем он думал. По правде говоря, ему с самого начала было безразлично, что именно получит королевская семья.

Ноа поднялся и наклонился к Оливии. Он медленно коснулся губами ее холодного лба, а затем прошептал ей на ухо, словно произнося заклинание:

— Я буду твоим щитом.

Щитом, способным заслонить и обвалы с гор, и воду, хлынувшую с моря.

— Тебе остается лишь до конца жизни греться в теплом солнечном свете рядом со мной.

Лишь бы ты могла беззаботно улыбаться мне своими красивыми черными глазами и звонко звать меня по имени…

— Только так и я смогу обрести покой.

Так что не возвращайся к тому дому в Фолдере — даже в своем подсознании.

Неужели Оливия услышала его отчаянный шепот? Веки, до этого остававшиеся неподвижными, едва заметно дрогнули. Ноа затаил дыхание, не сводя с нее взгляда, все так же склоняясь над ее лицом. Длинные прямые ресницы задрожали, медленно приоткрывая круглые черные радужки.

От этого зрелища у Ноа сжалось сердце. Всю ночь он ждал именно этого мгновения. Придержав ладонью ее щеку, он всмотрелся в затуманенные глаза. Оливия моргнула раз, потом второй — и встретилась с его взглядом.

В тот миг все остальное в мире Ноа осыпалось, словно пустая оболочка, и осталась лишь она одна. В мире, ставшем безжизненно-серым, только эта женщина сияла живыми красками.

— Ноа… — едва слышно позвала она.

Принц наконец выдохнул, и напряженные плечи обмякли от облегчения. Когда Оливия слабо коснулась его щеки, он взял себя в руки и сжал ее ладонь. Осторожно убирая с ее лица спутанные пряди, он заметил, как веки снова опустились — тяжелые от действия лекарства.

Мягко поглаживая жену по волосам, Ноа прошептал:

— Поспи еще. Ни о чем не думай.

Оливия медленно кивнула и снова погрузилась в сон. Ноа еще долго сидел рядом, не отрывая от нее взгляда.