«Выбирая человека для повторного брака, лучше быть осторожным. И не стоит прислушиваться к советам окружающих. Похоже, здравый смысл, редкость.»

«Повторный брак? Это точно не про меня.»

Если Папа Римский был обязан хранить целомудрие, то к святой это правило применялось не так строго. В истории уже были исключения. Так что теоретически, возможно. Ллойд склонил голову с любопытством.

Но Женевьева ответила холодно:

«Одного раза хватило.»

[Да что там, более чем хватило...]

Свадьба святой стала чуть ли не национальной рекламной кампанией: многодневное торжество, публичное до последней детали. Она даже вспоминать об этом не хотела. Это утомительное действо оказалось тяжелее, чем её папская инаугурация.

«Любовь, романтика…пустая чепуха. Кому вообще до этого есть дело?»

Она была слишком занята, чтобы даже подумать о втором браке.

В должности Папы Женевьева оставалась, по сути, лишь символической фигурой. Вся её власть держалась на поддержке Императорской семьи и дома Бланшаров.

Она не могла пренебрегать и обязанностями святой, а это значило проводить большую часть года за пределами столицы. [Повседневная жизнь была настолько насыщенной, что даже пару часов на светском приёме приходилось выкраивать с боем. О каком романе могла идти речь?]

Ллойд усмехнулся:

«Да, это пустая чепуха.»

«И для здоровья вредно, кстати.»

[О да, ещё как вредно…]

[Определённо плохо.]

Было очевидно, что и Женевьева, и Ллойд сейчас думали об одном и том же человеке.

Покачав головой, Женевьева сказала:

«Если любовь, это то, что я испытала, то я пас. Мне такого не надо.»

«Но она ведь с самого начала была твоей.»

«Замолчи, пожалуйста.»

Сжатый кулак говорил красноречивее слов: «Ещё одно слово, и челюсть полетит.» Ллойд благоразумно промолчал и поспешно вышел из комнаты.

Женевьева усмехнулась и долго смотрела ему вслед.

Она понимала, насколько это по-детски. Но ничего не могла с собой поделать. Это самодовольное, раздражающее лицо вечно выводило её из себя.

[Я ведь даже не злюсь всерьёз…]

Разумом она понимала: Адалин ушла не из ненависти.

Но когда вспоминала, как терзалась чувством вины, полагая, что Адалин погибла, зависть к Ллойду, тому, кого выбрали, в отличие от неё, поднималась снова.

[Адалин, наверное, сказала бы: «Я тебя не бросала.»]

Женевьева уже приняла: [Аделин пожертвовала собой ради них. Такова была её судьба, кем-то уже написанная.]

[Главная героиня…]

[Я?]

[Кто вообще мог взглянуть на мою жизнь и сказать, что это, достойный сюжет? Какой-то странный вкус у этого автора…Даже я сама, вспоминая собственную жизнь, испытываю только отвращение. Уж точно не вдохновение.]

[Ты - героиня этого мира. А значит, обязана быть счастливой.] - сказала тогда Адалин.

Эти слова спасали Женевьеву бесчисленное множество раз.

Даже если Адалин говорила это в контексте книжной истории, смысл для Женевьевы не терялся. Адалин дала ей не просто фразу, она подарила надежду. Эта надежда осталась с Женевьевой как одна из самых ценных её реликвий.

Если уж ей суждено жить по сценарию, написанному кем-то другим, то она хотя бы хотела быть полезной Адалин.

Она не верила в судьбы, написанные безликим автором, который не знал ни её имени, ни лица.

Но она верила в искренность Адалин. В её добрую волю. В её желание, чтобы они были счастливы, сильнее, чем у кого-либо ещё.

И всё же…

Если счастье возможно только без Аделин, Женевьева выбрала бы несчастье, но с ней.

По крайней мере, она больше не хотела возвращаться в ту жизнь, где Адалин не было.

В те тёмные, сырые дни.

***

В день похорон Адалин…

Небо было непереносимо ясным.