1 мая 1945 года. Киль — город на севере Германии.

00:56.

Вторая мировая война вступала в свой последний, решающий акт.

Автобаны, главные артерии Рейха, были до отказа забиты отступающими войсками и толпами беженцев — хаотичная, неподвижная масса из людей и стали.

Киль, город-порт, смотрящий через Балтийское море на Данию и Швецию, ещё два года назад познал на себе мощь американских ВВС, базировавшихся в Британии. Тогда тяжёлый стратегический бомбардировщик B-17F «Мемфис Белль» обрушил на него свой смертоносный груз, и город, включая жилые кварталы, понёс колоссальные разрушения.

И всё же, несмотря ни на что, Киль продолжал функционировать как база подводного флота.

Далеко не все, кто из-за авианалётов лишился дома и имущества, покинули родные земли. На руинах старого города, где придётся, они возводили временные бараки и продолжали жить, прижимаясь друг к другу — семья к семье, знакомый к знакомому.

Их поддерживала несгибаемая воля и отчаянная надежда.

Они верили, что встретят окончание этой войны с радостью победы.

Они надеялись, что смогут воссоздать свой прекрасный город и вернуть дни былого процветания.

Но сейчас… несмотря на поздний час, улицы Киля были полны жителей, на чьих лицах застыло испуганное, затравленное выражение.

Старики вспоминали восстание 1918 года, что вспыхнуло в этом же порту в конце прошлой великой войны и, разлетевшись по всей стране, в конечном счёте сокрушило Германскую империю.

Все как один, они с тревогой смотрели на юго-запад.

Туда, где лежала столица Третьего Рейха, Берлин.

И сейчас небо в той стороне, даже на таком огромном расстоянии, пылало зловещим багрянцем, подобным пламени самой преисподней.

Цвет, алее заката и багровее бушующего огня, поглощал ночную тьму.

От Берлина до Киля было более трёхсот километров.

И тем не менее, люди почему-то были уверены, что именно происходит там, под этим кровавым небом.

О том, что 4-я гвардейская танковая армия Красной армии под командованием маршала Ивана Конева, опередив в гонке маршала Георгия Жукова, окружила столицу и начала вторжение, стало известно из радиопередач ещё в конце прошлого месяца, 28 апреля.

Именно поэтому они были уверены.

Они понимали.

Берлин, тот самый город, что должен был переродиться в Германию — венец творения и столицу мира, — сейчас горел.

Это багровое зарево над горизонтом было отражением крови и огня.

Они понимали, что там, в предсмертных судорогах, вершились Сумерки богов — Гёттердеммерунг. Последняя битва, что положит конец мечте о Тысячелетнем Рейхе; битва, где всё живое будет истреблено, а всё сущее — уничтожено.

Человек, прижимавший к уху телефонную трубку, тоже видел это зловещее зарево. Он находился на четвёртом этаже флотского узла связи — в одной из самых высоких точек Киля.

— …Да, не знаю, как это возможно, но отсюда его тоже видно, фельдфебель. Мне искренне жаль, но я не могу отправить к вам кавалерию. Раз уж всё так обернулось, вам следует как можно скорее прорываться на север и…

«А-а, герр генерал, вы это сейчас серьёзно?»

Голос, прорвавшийся сквозь помехи, был бодрым, с сильным саарландским акцентом.

Услышав знакомое обращение, мужчина горько усмехнулся. Звание бригадефюрера СС действительно приравнивалось к армейскому генерал-майору. Однако всякий раз, глядя на безумства высокопоставленных чинов СС, заигравшихся в солдатики, он чувствовал на душе осадок, похожий на стыд.

Поэтому от обращения «генерал» он невольно мрачнел. Некоторые его друзья и подчинённые, зная об этом, забавы ради намеренно так его называли.

Человек на том конце провода был из их числа.

«Берлин сейчас — как консервная банка, брошенная в печь. Всё вокруг полыхает, и непонятно, когда всё это взорвётся, будто каштан на сковородке. Если тут и есть какой-то способ сбежать, то на нём можно озолотиться и жить припеваючи до конца дней. Но даже если и так…»

Раздавленный подавляющим численным превосходством, изолированный Берлин был на грани падения. Силы Красной армии, окружившей столицу, насчитывали полмиллиона человек. Прорваться через это сжимающееся кольцо, обмануть их и выжить — такое было практически невозможно.

Он с лёгкостью мог себе представить эту картину.

Безумная какофония из криков, выстрелов и взрывов, непрекращающаяся и безжалостная. Город и его жители, стираемые с лица земли. Резня, в которой не щадили ни стариков, ни женщин, ни детей.

Впрочем, всё это они сами творили по всей Европе на протяжении долгих лет.

Но если бы дело было только в этом.

«…Даже если так… эти чудовища нас не отпустят».

Чудовища. Да, именно чудовища.

В этот самый миг Берлин терзали твари, куда более страшные, чем вся Красная армия.

Мертвецы восстали из могил, и сеяли разрушения, превосходящие мощь советских танковых дивизий.

Кошмар, сошедший с экрана фильмов ужасов студии «УФА». Сверхъестественная история, вырвавшаяся на волю.

Мужчина вздохнул. Успокаивающие слова, что он произнёс, были лишь попыткой скрыть собственное, немалое смятение.

Какая-то дьявольская магия.

В небе над столицей, окрашенном отражением крови и огня, по сообщениям, проступил гигантский… немыслимо гигантский символ — свастика.

И там, на шпиле, пронзавшем её центр и парящем в воздухе, была отчётливо видна фигура того человека.

Не человек.

Золотой Зверь.

Чёрный Принц.

Обольстительный Свет.

Владыка Разрушения — Хагал.

И, в прошлом, его, Вальтера Шелленберга, непосредственный начальник.

Повелитель Главного управления имперской безопасности — человек, что был воплощением тёмной стороны СС, самой тени Третьего Рейха.

Фигура Рейнхарда Тристана Ойгена Гейдриха.

— Невозможно… он ведь мёртв! — первые слова, сорвавшиеся с его губ, даже ему самому показались до смешного банальными.

«Есть важный разговор. Нужно срочно встретиться».

Это сообщение он получил в середине марта. Подчиняясь ему, Шелленберг отправился в тюрьму на Принц-Альбрехт-штрассе, в здание, которое раньше служило штаб-квартирой гестапо.

Здесь содержались лишь те, кто совершил тягчайшие преступления против государства.

В тот день он шёл на встречу с самым важным из всех заключённых.

С человеком, который всего год назад возглавлял Абвер, военную разведку Вермахта, и держал в своих руках все нити шпионажа и контрразведки, — с адмиралом Вильгельмом Канарисом.

Этот прославленный морской офицер, родившийся в первый день 1887 года и переживший Первую мировую войну, проявил незаурядные таланты в разведывательной деятельности: на его счету был и дерзкий побег из чилийского лагеря, и создание базы подлодок в Испании. Свой нынешний пост он занимал с середины тридцатых.

Канариса арестовали через три дня после провала заговора 20 июля 1944 года по подозрению в причастности к покушению на Гитлера, в котором участвовало множество высших армейских чинов. С тех пор он находился в этой тюрьме.

Арестовал его не кто иной, как сам Шелленберг.

На службе, как главы разведывательных ведомств армии и СС, они были соперниками, но в частной жизни их связывала крепкая дружба.

Многие, включая начальника отдела контрразведки Генштаба Рейнхарда Гелена, предостерегали Канариса от общения с амбициозным и беспринципным офицером СС. Но Канарис всегда лишь с улыбкой отмахивался от подобных советов. Шелленберг, в свою очередь, умело уворачивался от нападок политических противников из своих же рядов, что только и ждали шанса подставить ему подножку и сместить с поста. Под предлогом сохранения канала связи на случай чрезвычайных обстоятельств он продолжал общаться со старым другом.

Вероятно, именно поэтому рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и приказал Шелленбергу лично арестовать Канариса.

Но, думается, за этим приказом скрывался и другой мотив — страх перед адмиралом, который, по слухам, держал в руках компромат на каждого из верхушки нацистской партии.

Кардинал в военном мундире. Говорили, он был посвящён во все тайны Третьего Рейха, обладал доказательствами всех заговоров и, не вставая из-за рабочего стола, дёргал за невидимые нити.

И вот, этот человек поведал Шелленбергу нечто поразительное — новость о его бывшем начальнике.

— Герр Гейдрих мёртв… прошло уже три года. Он ушёл. Скончался. Его душа вознеслась на небеса или в Вальгаллу, а тело предано земле. Это неоспоримый факт. Мы ведь с вами, адмирал, оба были на его похоронах. Мы собственными глазами видели его останки!

В Первую мировую Канарис командовал подводной лодкой, да и после занимал капитанские должности, поэтому близкие звали его просто — «адмирал».

— Верно. Но ты думаешь, я мог его не узнать?

— Нет… не думаю, но всё же…

Шелленберг умолк, пристально вглядываясь в старика. Против воли он искал в его глазах хоть малейший признак безумия.

Канарис словно бы похудел. По распоряжению Гиммлера его содержали не в камере, а в комнате, похожей на гостиничный номер, но восемь месяцев заключения всё же взяли своё, сточив с его и без того поджарого тела последние излишки.

Взгляд его по-прежнему горел странным, пронзительным светом, что всегда заставлял собеседника чувствовать себя неуютно.

Но теперь Шелленберг заметил в нём и нечто новое.

Какую-то застывшую обречённость.

И тень страха, крохотную, как пятнышко на оконном стекле.

Старика и молодого офицера связывал общий друг.

Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих.

В двадцатых годах, ещё до вступления в СС, он, будучи кадетом ВМФ Германии, проходил службу на учебном крейсере «Берлин».

Капитаном этого крейсера в то время был Канарис. Он сразу приметил юный блистательный талант, годившийся ему в сыновья.

Их тёплые, почти семейные отношения сохранились и после того, как Гейдрих покинул флот. Глубина их связи была очевидна хотя бы по тому факту, что Гейдрих, после всех перипетий став главой разведки СС, переехал в дом по соседству с Канарисом.

Но четыре года назад Гейдрих, назначенный имперским протектором Богемии и Моравии, пал жертвой покушения в Праге, столице бывшей Чехословакии. Убийц подослали британцы и чехословацкое правительство в изгнании.

От полученных ран он скончался.

В Берлине устроили пышные похороны, напоминавшие полотна эпохи Возрождения.

Гроб с телом Гейдриха провожали высшие чины Рейха, которые в душе, без сомнения, вздохнули с облегчением и праздновали его гибель. И вот, его собирались предать земле — как утверждали злые языки, «поближе к его настоящей родине».

Опасный выскочка, втёршийся в доверие к Гиммлеру, создавший Службу безопасности СД, затем Гестапо и, наконец, объединивший их в Главное управление имперской безопасности (РСХА).

Поговаривали, что в его рабочем сейфе хранились не только досье со смертельным компроматом на всех влиятельных лиц страны, но и документы, касающиеся происхождения и любовных связей самого фюрера.

Как Гейдрих презирал своих коллег, так и они ненавидели и боялись его, называя за спиной Золотым Зверем и Палачом.

И на этом гротескном маскараде, где все носили маски скорби, лишь старый адмирал Канарис не скрывал слёз — слёз подлинной, искренней горечи.

Шелленберг отчётливо помнил то потрясение, которое он испытал, увидев это.

И вот, по словам Канариса, прошлой ночью тот, кто должен был спать вечным сном где-то поблизости от преисподней, внезапно явился в его камеру.

«Вы будете страдать вечно, и вас будут вечно убивать».

Гейдрих стоял у постели старика — надменный, в своём прежнем облике, но нет… облачённый в новое, ещё более роскошное и зловещее золотое сияние.

Хочешь изменить свою никчёмную жизнь — отдай мне душу.

Желаешь смыть с себя позорное клеймо пораженца?

Возьми перо. Подпиши договор. Скрепи его своей кровью.

Требование Гейдриха было не чем иным, как сделкой с дьяволом.

— Словно речи Мефистофеля, не правда ли? — заметил Шелленберг.

Мефистофель — демон, что явился доктору Фаусту, искушённому в теологии и алхимии, и предложил исполнить все его желания в обмен на бессмертную душу.

— Можно сказать, так оно и было. Рейнхард и Гёте читал.

— И что… что вы ему ответили?

— Разумеется… — старик слабо улыбнулся и произнёс твёрдым голосом, — …я отказался. Разумеется.

Тяжкий, веский голос Гейдриха нёс в себе гибельную убедительность, не допускавшую сомнений. Он сладко одурманивал разум старика, и без того уверенного в падении Рейха.

Но не более.

Адмирал был опустошён.

Родина, в победу и славу которой он верил, для него уже проиграла и погибла. Он знал: когда захватчики, именующие себя победителями, растопчут эту землю и откроют миру деяния злодеев в мундирах, вся великая история Германии, начиная с основания Тевтонского ордена, будет втоптана в грязь. Само имя его страны станет проклятием.

И Золотой Зверь, стоявший перед ним, был таким же.

Он был убеждён в поражении в этой войне. Не сомневался в этом ни на йоту.

Словно знал с незапамятных времён, что всё предрешено.

И всё же это чудовище требовало от него принести себя в жертву во имя славы победы, во имя Виктории.

Нет… это, несомненно, было нечто более ужасное, чем сама смерть.

«Ясно. Значит, и на этот раз вы выбираете этот финал, адмирал».

Услышав этот запредельно бесстрастный ответ от человека, которого он некогда считал сыном, адмирал окончательно уверился в своих мыслях.

Даже если бы он не был в заточении, у него уже не осталось сил на борьбу. Десять лет непрерывных разочарований и отчаяния высосали из него всю волю.

Но он мог хотя бы исполнить свой долг солдата — попытаться защитить народ Германии.

Движимый этой мыслью, старый адмирал передал Шелленбергу всё, что сказал ему Гейдрих, а также некоторую информацию о возможной организации, стоящей за ним, и об именах, которые могут быть причастны к их замыслам.

Напоследок он раскрыл местонахождение секретного сейфа Абвера, который преемник Гейдриха, Эрнст Кальтенбруннер — человек, чью подлую натуру Гейдрих презирал при жизни, — так и не смог отыскать.

Казнь Канариса состоялась 9 апреля.

Найдя в том самом сейфе неопровержимые доказательства причастности Абвера к заговору, Кальтенбруннер с ликованием донёс об этом Гитлеру. Взбешённый фюрер в тот же день приказал привести приговор в исполнение.

Канариса раздели донага и повесили на рояльной струне.

Но только Шелленберг понимал: это было самоубийство.

«Горит ли Берлин?»

Произнеся напоследок эту загадочную фразу, Гейдрих исчез во мраке так же внезапно, как и появился.

И слова эти прозвучали, словно труба архангела, возвещающая о наступлении Судного дня. Для адмирала они стали пророчеством, которому суждено было сбыться.

Он не хотел дожить до дня, когда бедствия обрушатся на Берлин и обратят его в пепел.

А мучительная казнь, которую он добровольно принял, стала, должно быть, наказанием самому себе за то, что он не смог до конца исполнить свой воинский долг.

Получив это предсмертное откровение старого друга, Шелленберг за месяц успел сделать не так уж много.

Святое Копьё Лонгина.

Обсидиановый Круглый Стол.

Тринадцатый Рыцарский Орден Святого Копья.

Он допросил Гиммлера и сумел вытянуть из него эти слова и их значение.

Речь шла о тайном внутреннем ордене СС — Inner circle — в который набирали отбросов из самых мрачных и сомнительных структур Третьего Рейха: Гестапо, карательных Айнзацгрупп, оккультного «Аненербе» и программы «Лебенсборн».

Шелленберг был потрясён до глубины души. Мысль о том, что такой законченный прагматик, как Гейдрих, мог быть замешан в этих ребяческих играх Гиммлера, в этом позорище для СС, казалась немыслимой.

Он, конечно, знал, что Гиммлер, одержимый европейскими мифами и свято веривший в то, что он реинкарнация саксонского «покорителя славян» Генриха I, провозгласил СС рыцарским орденом в чёрных одеяниях и устраивал в замке Вевельсбург эзотерические ритуалы на манер иезуитов.

Но он всегда старался не обращать на это внимания. Даже его врождённый актёрский талант, сделавший его одним из лучших шпионов страны, не помог бы ему скрыть презрение, которое он испытывал ко всему этому.

Сам Гиммлер, как выяснилось, уже давно был отстранён от дел в организации, которую сам же помогал создавать, и не знал почти ничего. Уж тем более он и представить не мог, что покойный Гейдрих воскреснет. Когда Шелленберг осторожно намекнул ему на такую возможность, тень страха, мелькнувшая в глазах рейхсфюрера, казалось, подтвердила один давний слух.

Слух о том, что смертельный удар Гейдриху, доставленному в госпиталь Буловка после покушения, нанесли врачи из СС, прибывшие вместе с Гиммлером, якобы чтобы его проведать.

К 1942 году реальная власть в СС принадлежала уже не рейхсфюреру в круглых очках, похожему на провинциального учителя с его детской, но оттого не менее зловещей манией величия, а Гейдриху — главе РСХА, державшему в своих руках всю полицейскую систему страны.

А самый могущественный союзник, как известно, зачастую становится и самым опасным врагом.

Тринадцатый Рыцарский Орден Святого Копья, созданный вокруг тринадцати отборных маньяков-убийц Третьего Рейха.

Какова бы ни была их цель, проявлять себя они должны были через массовые убийства.

Следуя наводкам Канариса и сведениям Гиммлера, Шелленберг спешно проанализировал архивы и наткнулся на одну неприятную, но слишком правдоподобную версию.

В конце войны его VI отдел РСХА совместно с Абвером Канариса занимался перехватом и анализом зарубежных радиопередач. Время от времени им попадались странные донесения.

То целая танковая часть, стоявшая у леса.

То небольшая деревушка на берегу озера.

То концентрационный лагерь, в котором должны были находиться тысячи гражданских.

Когда авангард Красной армии добирался до этих мест, они уже были полностью уничтожены.

А оставшиеся там горы трупов представляли собой жуткое зрелище.

У кого было оружие — ствол во рту.

У кого был нож — клинок в груди.

У кого не было ничего — те бросались в огонь.

Выстрел, удар, прыжок — всё указывало на то, что никто не был убит чужой рукой. Все они выбрали смерть сами.

Дезертирство? Пропаганда противника с целью посеять панику?

Разумеется, никаких свидетелей не было, и эти доклады списали на обычную неразбериху последних дней войны, похоронив под кипами более важных и конкретных отчётов.

Но что, если эти десятки тысяч таинственных смертей, затерявшихся в хаосе агонии Рейха, не были канцелярской ошибкой или дезинформацией, а произошли на самом деле?

И что, если эта резня — этот Холокост — была делом рук небольшой группы убийц, подобных демонам, что тайно рыскали по Германии, ускользая от наступающей Красной армии?

«И даже если это так…»

В день, когда загорится Берлин, всё это повторится.

Когда Шелленберг пришёл к этому жуткому выводу, в его сознании почему-то возник образ Золотого Зверя с жестокой, холодной усмешкой на лице.

«И даже если это так… что ты будешь делать, друг мой, Вальтер?»

Эти слова его бывший начальник часто бросал ему при жизни.

Гейдрих, обладавший молниеносным умом, отдавал приказы резко, быстро и властно. Но с Шелленбергом он порой вёл себя иначе — предоставлял ему свободу выбора и с интересом наблюдал за результатом.

Словно аристократ, с комфортом взирающий на оперное представление из своей ложи.

— Как же с вами всегда было хлопотно, — произнёс Шелленберг, и на его губах заиграла странная горькая усмешка. Та самая кривая ухмылка — смесь злости и веселья, — что появлялась у него всякий раз, когда Гейдрих ставил перед ним очередную невыполнимую задачу.

— Надо же, и сейчас навязать мне роль шута… Не знаю, насколько в аду было скучно, но как бы я хотел, чтобы вы просто спокойно оставались мёртвым… хотя нет.

К своему удивлению, он осознал, что уже принял факт воскрешения мертвеца как данность.

— В этом весь вы. Ах, да, точно… Майн Готт!

В самом деле, Гейдрих был не из тех, кого можно было просто взять и убить.

Если эта резня творилась по его воле, то за ней стоял чёткий и дьявольски продуманный план.

Остановить это сейчас было уже невозможно.

Но устроить хотя бы небольшую пакость — вполне.

Для этого…

После недолгого раздумья Шелленберг снял телефонную трубку и набрал внутренний номер.

— IV отдел, Шелленберг. Соедините меня с герром Прютцманном… Да, передайте, что у меня срочный разговор по поводу «Оборотня».

Напевая мелодию из популярного до войны американского мультфильма, Шелленберг стал ждать, пока обергруппенфюрер СС Ганс Прютцманн подойдёт к телефону.

«Who's afraid of the big bad wolf, the big bad wolf, the big bad wolf…» (Кто боится большого злого волка, злого волка, злого волка…)