Выражение её лица можно было истолковать однозначно: даже если я долго болела, не знать о существовании принца было уже чересчур.

— Вы имеете в виду Его Высочество Габриэля?

Я слегка кивнула.

— Его Высочество Габриэль — младший брат наследного принца. Впрочем, разница в возрасте у них немалая… так что такую ошибку вполне можно понять.

— С каких пор?

— Простите?

Лоэнгрин склонила голову набок, и по её лицу было видно, что вопрос показался ей странным. Однако, видимо, тактика давления на жалость сработала, поэтому она ответила без лишних расспросов.

— Ну разумеется, с самого начала.

С самого начала и навсегда. Выходило, что Габриэль не был принцем лишь одно мгновение за всю свою жизнь — никогда. Иными словами, это не было следствием эффекта бабочки, который я запустила после возвращения.

Пока я беседовала с Лоэнгрин, первый танец наследного принца с принцессой незаметно подошёл к концу. На этот раз принц не погиб от руки собственной дочери и не повис на люстре. Судя по всему, здешняя епископ Марик к Тенебрей не приближалась.

Интересно, с кем именно танцевал наследный принц — с Иеремией или Тенебрей?

— Смотрите, кажется, Его Высочество Габриэль тоже собирается танцевать.

Когда очередь наследного принца миновала, Габриэль вывел другую принцессу в центр зала. Дирижёр взмахнул палочкой, и музыка зазвучала вновь. Габриэль взял принцессу за руку и медленно, шаг за шагом, повёл её в вальсе.

Ах, а ведь я с Габриэлем так ни разу и не танцевала по-настоящему.

Осколок прошлого острой занозой кольнул сердце. Вспомнилось, как мы с Габриэлем кружились в особняке Рохансонов просто так, ради практики. И все те репетиции пошли прахом: наследный принц умер, и они оказались совершенно ни к чему.

— Простите за странный вопрос.

— Ну что вы. Я рада была помочь.

Немного поболтав ещё, Лоэнгрин сказала, что ей тоже пора танцевать с партнёром, и направилась к танцующим.

Я осталась одна и рассеянно смотрела на то, как Габриэль кружит принцессу в вальсе.

Его облик вполне соответствовал титулу принца. Безупречно ухоженный с головы до ног, облачённый в богатый наряд и украшенный дорогими вещами, он был немного другим, не таким, каким я его знала.

Лоэнгрин сказала, что Габриэль был принцем с самого начала. Каким образом это вообще возможно? Ответ оказался на удивление прост. Та татуировка на его груди, уроборос, дракон, пожирающий собственный хвост, была символом императорской крови. Здесь эта татуировка утвердилась на своём месте без всяких помех.

Иными словами, всё элементарно: на здешнего Габриэля святая вода подействовала. Если он не был проклят, у императора не было никаких оснований скрывать его существование.

Рея исполнила моё желание в полной мере. Просьба спасти Габриэля была услышана и исполнена. Поскольку святая вода на него действует, его жизни больше ничего не угрожает. Даже получив ранение, он сможет вылечиться одним глотком, и всё пройдёт так легко, будто боли никогда не было.

Ах, вот оно что. Кажется, теперь я понимала, почему Райдер умер так рано.

Должно быть, всё дело в том, что рядом с госпожой Тотен не оказалось такого помощника, как Габриэль. Конечно, святая вода на Райдера не действовала, так что речь шла не о том, что он выживал благодаря флаконам, которые Габриэль приносил тайком.

Просто здешний Райдер был лишён какой бы то ни было надежды. Без Габриэля никто, абсолютно никто не встал бы на сторону госпожи Тотен и её сына. Должно быть, им было невыносимо одиноко, до такой степени, которую мне даже трудно вообразить.

На краю поля зрения мелькнула чёрная прядь. Я не заметила, как мой взгляд сам собой потянулся вслед за движениями Габриэля.

И вдруг я поняла: то странное чувство, которое охватило меня при первом взгляде на него, крылась вовсе не во внешности. Дело было не в роскошном наряде и не в титуле принца, которым его называли. Всё было куда глубже.

Этот человек — не тот сэр Габриэль, которого я знала.

Здешний Габриэль не был брошен и отвергнут. Он рос как сын императора, как драгоценный член императорской семьи.

У здешнего Габриэля не было несчастного прошлого. Он не рос в трущобах и не терял близкого друга под колёсами кареты.

Здешний Габриэль не нуждался в моём спасении. Рядом с ним всегда нашлось бы сколько угодно людей, готовых протянуть ему руку.

А значит, Габриэль не будет желать меня.

Габриэль… не будет меня любить.

Странно. Казалось бы, я должна радоваться тому, что Габриэль жив, здоров и благополучен. Ведь именно я просила за него, и всё равно внутри разливалось тяжёлое чувство, будто меня оставили одну.

Смотреть на то, как Габриэль танцует с принцессой, становилось невыносимо, и я отвела взгляд.

В груди было такое чувство, словно кто-то проделал в ней огромную дыру. Нет, скорее вбил гвоздь, потому что боль была слишком острой, тянущей и мучительной.

Потеря ощущалась так явно, что у меня даже мелькнула мысль: а не это ли та самая цена, которую я заплатила?

«Цена…»

Такая вероятность существовала. Хотя бы потому, что я вообще вернулась.

Поначалу я думала, что время повернули вспять, чтобы дать мне возможность спасти Габриэля. Но оказалось, что он вполне здоровый принц, на которого прекрасно действует святая вода. То есть для исцеления ему было бы достаточно одной только святой воды.

И всё же Рея специально отправила меня назад. Причём именно в тот момент, когда я только что… вселилась. Нет, она говорила, что это не так. Тогда скажем иначе: когда я только открыла глаза. Так или иначе, время вернулось именно туда.

«И в результате…»

Сейчас у меня не осталось ничего.

Я больше не хозяйка Пудинга и Джелли, не барышня для Канны. Я не была особенной для Габриэля. Всё, что я потеряла, было до боли очевидным.

«Я отдала Рее те связи, которые были мне дороги…»

Неужели я расплатилась всеми отношениями, которые выстраивала с таким трудом? И потому они рассыпались, как призраки, не оставив после себя ни следа?

«Вот так…»

Хотелось схватить прошлую себя за грудки и хорошенько встряхнуть. Осознание того, насколько отчаянной я была тогда, накатило одновременно с волной злости. Ну хорошо, заключать сделку, но не до такой же степени. Как можно было отдать абсолютно всё?

Может, стоило принести в жертву что-нибудь другое?

— Эванджелин.

Тут до меня донёсся голос, маслянистый и противный, от одного звука которого хотелось поморщиться. Вот кого я легко могла бы принести в жертву и не задумалась бы ни на секунду. Хотя нет, Рея, пожалуй, побрезговала бы таким подношением. Слишком бесполезный товар.

Граф Рохансон шагал ко мне с плотно сдвинутыми бровями и всем своим видом показывал, что едва сдерживает раздражение.

— Что ты здесь торчишь? Я же велел не отходить от герцога Хосакин!

Прикрикнув вполголоса, граф железной хваткой схватил меня за запястье. Да неужели так можно сломать запястье? Саркастическая реплика чуть не сорвалась с языка, но я едва успела её удержать.

Он потащил меня куда-то, и, разумеется, именно к герцогу Хосакин. Исполняй свой долг — вот что это означало. Граф привёз меня на вечер именно затем, чтобы свести с герцогом, но поскольку я весь вечер смотрела в другую сторону, его хлипкое терпение наконец лопнуло.

Остановившись перед герцогом, граф принялся рассыпаться в приветствиях с самой лучезарной улыбкой. Лицо у него было достаточно привлекательным, и какая-то дама, бросив взгляд на его ослепительную улыбку, даже слегка зарделась.

— Давно не виделись, тесть.

— …Тесть? Ты смеешь называть меня этим словом, щенок!

От слова «тесть» глаза герцога Хосакин опасно сверкнули. Я машинально проверила, не держит ли он в руке бокал.

Графу Рохансон повезло: бокала в руке герцога не было. Радуйся этому, граф, иначе остался бы без головы.

— Как же так, «это слово»… Вы слишком суровы. Вы ведь даже не пришли на похороны Амаранс. Пусть вы и разорвали все связи с моей женой, неужели вам совсем не жаль её, отвергнутую отцом даже после смерти?

Уровень ярости герцога Хосакин пробил потолок. Неужели граф Рохансон совершенно лишён чувства опасности? И я спрашиваю без иронии, это был искренний вопрос.

Герцог не желал признавать графа Рохансон своим зятем. Граф прекрасно это знал, но всё равно намеренно делал вид, что не понимает, куда направлена стрела, и разворачивал её в другую сторону. Будто не он сам злил герцога словом «тесть», а герцог, который отрёкся от дочери и отказался признавать её, был виноват в собственной ярости. Прекрасный способ ударить по больному месту герцога, по его тайному чувству вины перед Амаранс.

Неприятным было то, что в прошлом я сама говорила герцогу нечто похожее. Теперь стало понятно, почему он смотрел на меня с таким неистовым гневом.

— К тому же вы унижаете меня даже перед собственной внучкой.

Граф выдвинул меня вперёд, прямо перед герцогом, а затем с нарочитой теплотой принялся меня утешать.

— Эванджелин, не принимай близко к сердцу. Уверен, твой дедушка в глубине души относится к тебе особенно.

Да уж, особенно. Особенно скверно. Если вспомнить герцога в самом начале, он смотрел на меня как на демона, пожравшего собственную мать изнутри. Впрочем, если разобраться, это было не так уж далеко от правды.

— Ну же. Почему бы тебе не попробовать примирить маму с дедушкой?

С этими словами граф подтолкнул меня ещё ближе к герцогу Хосакин.

— Пригласи его на танец.