При слове «принц», сорвавшемся с уст мисс Болдуин, улыбка, державшаяся на лице Мирабеллы, померкла.

Даже не успев извлечь никакой пользы из вынужденной улыбки, она почувствовала, как настроение без конца уходит куда-то под тёмную поверхность.

С тех пор как на выпускной церемонии она встретила «Эрика» — или, вернее, «принца Фердинанда», — Мирабелла была совершенно разбита. Прошло едва ли две недели, а ей казалось, будто минули десятилетия.

Боль, которую она испытала, когда Эрик внезапно исчез, вновь начала обступать её со всех сторон. Нет — если говорить правду, теперь эта боль была ещё тяжелее, чем тогда.

В те дни она терпела, ничего не зная; теперь же узнала истину.

Три года назад Мирабелла Картерет горячо молилась Богу. Она просила, чтобы, даже если Эрик не вернётся, Господь хотя бы открыл ей правду, хотя бы сказал, что с ним случилось. Если бы она знала, был ли он замешан в преступлении или просто переменился сердцем, то, как ей казалось, смогла бы принять их разлуку.

Но эта молитва не имела ни смысла, ни цены.

Истина оказалась жестока.

Истина, которую постигла Мирабелла, заключалась в том, что Эрик на самом деле был принцем Гессена, а когда по какой-то причине к нему вернулись прежние воспоминания, он одновременно утратил всякую память о ней.

Однажды Мирабелла Картерет уже встречала третьего принца Гессена в Квинсленде. И всё же тот принц, с которым она тогда познакомилась, и мужчина, присутствовавший на выпускной церемонии, не были одним и тем же человеком.

В то время она этого не знала, но теперь различие между ними стало несомненным. Принц, явившийся на приём в губернаторском доме Маккуорри, был самозванцем. Стоило узнать настоящего, и одно воспоминание о поддельном наполняло её стыдом за то, что она позволила себя обмануть, — столь непохожи они были.

И если теперь она явится перед принцем Гессена и заявит, что они обещали друг другу брак, разве подобное примут за правду? А даже если и примут, какой в том будет смысл, если принц не помнит тех прекрасных мгновений?

Она любила Эрика просто потому, что он был Эриком.

Не потому, что он был принцем.

Любовная история, преодолевающая сословные преграды, есть не более чем искажённая, искусно созданная иллюзия.

Отец Мирабеллы Картерет был тем, у кого имелось больше — положение, средства, власть, — и потому именно он оказался «победителем» в этой любви. Но можно ли было сказать то же самое о её матери — совсем другой вопрос. 

Даже если Джона Картерета хвалили за верность идеалам, Бриджит Картерет,, воплотившая эти самые идеалы, никогда не становилась предметом похвалы.

В глазах баронессы всегда таилась лёгкая усталость. Зелёные глаза, в которые барон Картерет влюбился с первого взгляда в коридоре, и после брака сохранили тот же тусклый оттенок, что был в них прежде. Для её отца даже это оставалось идеалом.

— Как поживают Ребекка и Джейкоб? А Ариэль?

Мирабелла переменила тему прежде, чем Элизабет Болдуин успела сказать что-нибудь ещё о выпускной церемонии. Она заговорила о семье, которую любила.

— О, Ребекка, признаться, передала мне целую пачку писем. Позже велю отнести их к тебе в комнату.

— Благодарю вас.

Лицо Мирабеллы наполнилось тоской.

Не было бы преувеличением сказать, что в самые тяжёлые минуты учёбы в Грентебридже она держалась благодаря письмам Ребекки и Джейкоба. Больше всего её утешало сознание, что далеко от неё они тоже благополучны.

Винодельня «Картерет», разорённая дьявольским проклятием, вновь обрела надежду на восстановление. Это стало плодом трудов Джейкоба, который днём и ночью сидел среди лоз, разыскивая способ лечения. Действенным оказался метод прививки: больные вирджинские виноградные лозы соединяли с теми, что сохранялись в рассаднике.

И всё же, даже когда корни привитых саженцев приживались, до возобновления обычного виноградарства требовалось ещё немало времени. К счастью, Джейкоб и Ребекка получили неожиданно большой доход, избавивший их от необходимости долгие годы только ждать.

Через год после отъезда Мирабеллы знатные жители Ньюриддона устремились в Долину Русалки, желая приобрести вино, хранившееся в их погребах. С тех пор как «дьявольское проклятие» пронеслось по всему свету, виноград на время перестали выращивать и в Старом Свете, и в Квинсленде. Естественно, цена вина во всём мире взлетела до небес.

Джейкоб и Ребекка отказались иметь дело с теми, кто некогда облизывался на Мирабеллу Картерет, едва её семья оказалась в бедственном положении. Вместо этого через посредничество торговой компании Элизабет Болдуин они в больших количествах отправляли вино на континент.

Так все трое из семьи винодельни «Картерет» делали всё, что могли, каждый на своём месте.

Ариэль тоже, должно быть, носилась по всей Долине Русалки на своих четырёх здоровых лапах.

Мирабелла Картерет была этим довольна. Хотя разлука с семьёй печалила её, они неуклонно возвращали к жизни землю, разорённую бурей и бедствием. И происходило это благодаря чувству единения, укоренённому в общей памяти Мирабеллы, Ребекки и Джейкоба — памяти о том, как в первые дни переселения в Квинсленд они держались вместе и собственными руками создавали винодельню.

Память обладала поистине огромной силой.

— Кстати, профессор, что это за вещи сложены у входа?

Мирабелла спросила о ящиках, которые увидела, спускаясь в столовую.

— То, что я собираюсь отвезти в приют на этих выходных, — ответила Элизабет, отпив кофе. В её тоне слышалось лёгкое смущение.

Несмотря на занятость, Элизабет никогда не пренебрегала поездками в приют. За исключением тех периодов, когда она по делам бывала за границей, почти каждую неделю она отправлялась в Доклендс в экипаже, чтобы участвовать в благотворительных занятиях, устраиваемых дамским обществом.

Она никогда не упускала случая уничижительно назвать собственные добрые дела то «подпиткой тщеславия знатных дам», то, заходя ещё дальше, «попыткой расширить торговые дела через связи с ними». Но Мирабелла не верила, что Элизабет поддерживает сирот из подобных корыстных побуждений.

Она знала: еду и одежду для детей Элизабет Болдуин всегда выбирала собственноручно и с искренней заботой.

— Мирабелла, у тебя есть какие-нибудь планы на сегодня? — спросила внезапно Элизабет, поскребя ногтём край стакана.

 Мирабелла на мгновение заколебалась, затем покачала головой.

Будущее выпускников медицинского факультета колледжа Крайст-Чёрч было светлым. Ингринт уже несколько десятилетий выставлял своё могущество напоказ в непрерывных колониальных войнах, и потому врачи требовались по всему миру. Даже на самом острове Брайтон уровень жизни, доступный врачам, был выше, чем у большинства мелкопоместной знати.

Это объяснялось тем, что число врачей оставалось совершенно недостаточным по сравнению с растущим населением.

Но подобные, почти сказочные истории касались лишь выпускников-мужчин.

В отличие от остальных товарищей по курсу, которые ещё до выпускных испытаний получили места, Мирабелла Картерет, хотя и окончила учёбу первой, всё ещё не имела сколько-нибудь достойного занятия и праздно жила в особняке мисс Болдуин.

— В таком случае ты можешь помочь мне завернуть подарки для детей?

— Помогу.

Ответив, Мирабелла на некоторое время умолкла. Вдруг она задумалась, правильно ли было после выпуска ограничивать себя столь типичными путями. Тяжёлое осознание ударило ей в грудь.

Нигде не было сказано, что она непременно должна служить только при войске или в лечебнице. Стоило оглядеться — и повсюду находились бесчисленные люди, которым никогда не доводилось получать надлежащую помощь врача.

Мысли прояснились.

Разум, затуманенный событиями выпускной церемонии, словно в одно мгновение очистился.

Пора было разорвать цепь тревог, терзавших её долгие недели.

— Мисс Болдуин.

Услышав решительный голос воспитанницы, Элизабет замерла, не успев до конца промокнуть губы салфеткой, и подняла взгляд.

Глаза Мирабеллы, весь завтрак остававшиеся потухшими, теперь ярко сияли жизнью.

— Что вы думаете о том, чтобы мне работать врачом в приюте?

— Хм? В приюте?

— Да. Там всегда есть больные дети, а в Доклендсе немало людей, у которых нет никакой возможности получить врачебную помощь. Врач должен быть там, где в нём нуждаются, и мне кажется, что именно там врач нужен больше всего во всём Ингринте.

— Неплохо.

Элизабет Болдуин прямо посмотрела на Мирабеллу.

Нет, «неплохо» звучало слишком сдержанно — эта мысль действительно заслуживала восхищения. 

Но Элизабет не принадлежала к тем, кто осыпает взрослую ученицу чувствительными похвалами. Напротив, даже когда Мирабелла была ещё девочкой, она предпочитала не хвалить, а награждать — заварным пудингом, цветочным горшком и тому подобными вещами.

— Если ты станешь вместе со мной бывать в приюте, юные леди и знатные дамы, которые часто туда наведываются, запомнят тебя. Пока они молчат под нажимом своих решительных отцов и мужей, но со временем непременно станут искать встречи с тобой. Даже я, знаешь ли, нередко испытываю неловкость при мысли, что должна показывать тело врачу-мужчине. Я заранее скажу, кто, вероятнее всего, отнесётся к тебе благосклонно.

Разумеется, следовало учитывать и практические выгоды. Тосковать по идеалам и стремиться к ним вовсе не значило, что можно пренебрегать действительностью.

Элизабет проворно перебрала в уме все выгоды и издержки, словно щёлкнула костяшками счётов, а затем тихо рассмеялась.