За последние два года перед весной, в которую началось моё обучение в университете, я не добился практически ничего полезного в своей жизни. Вместо построения здоровых отношений с противоположным полом, усердной учёбы, физических тренировок или занятия хоть чем-то, что сделало бы из меня полноценного члена общества, я изолировал себя от женщин, забросил учёбу и уничтожил собственное здоровье. Но, несмотря на этот провал, почему я всё ещё продолжаю трудиться, надеясь, что всё само собой встанет на свои места?

Мне нужно привлечь ответственного за это, найти виновника всех бед.

Хотя, на самом деле, я не всегда был таким.

Я родился чистым, словно первый снег, и прекрасным, как новорожденный Принц Гэндзи*; без единой грязной мысли в голове, и моя лучезарная улыбка разлетелась по холмам и долинам моего родного города, освещая всё своей любовью. Сомневаюсь, что я сейчас такой же. Каждый раз, глядя в зеркало, я впадаю в ярость, задаваясь вопросом: «Почему я стал таким? Разве может быть это итогом моего нынешнего существования?»

[*«Повесть о Гэндзи» — роман-моногатари, одно из величайших произведений японской классической литературы, написанный в эпоху Хэйан. Роман представляет собой цепь новелл, каждая из которых излагает отдельный эпизод из жизни принца Гэндзи. Автор сохраняет позу невозмутимого биографа, чуждого морализирования.

Основу повести составляет любовная биография принца Гэндзи, который с изысканно скучающим видом покоряет всех попадающихся ему женщин, однако, в отличие от Дона Жуана, Гэндзи представляет собой не любовника-губителя, а надёжного и верного спутника.]

Есть и те, кто говорит мне, что я ещё так молод, и что каждый может измениться.

Как нелепо.

Говорят, что ребёнок — отец человека*. И с этим, к моим двадцати прибавится ещё один год, и наступит конец моей юности длиной в четверть века. Что будет результатом дальнейших неуклюжих стремлений изменить себя? Я нахожусь в том застывшем состоянии, при котором попытки слепить из себя что-то новое приведут к тому, что я пойду трещинами.

Теперь же мне необходимо как-то взять себя в руки и пройти прямиком к полноценной жизни. Нельзя закрывать глаза перед серым ликом реальности, что лежит передо мной.

И всё же на это невыносимо смотреть.

[*Уильям Во́рдсворт — английский поэт-романтик, основной автор сборника «Лирические баллады»(1770-1850).

Фраза из поэмы My heart leaps up "The child is the father of the man" выражает надежду на то, что он сможет сохранить положительные эмоции из детства, когда он смотрел на радугу. Смысл в том, что характер человека формируется в детстве, поэтому оно так важно.]

Испокон веков говорят, что тем, кто вмешивается в чужие отношения, предначертано быть до смерти затоптанными лошадьми. Именно поэтому я и держался подальше от одиноких конюшен в северной части кампуса. Уверен, если бы я когда-нибудь приблизился к манежу, на меня бы напал табун разъярённых лошадей. Они бы перепрыгнули через заграждения и принялись топтать меня до тех пор, пока остатки моей плоти не стали бы непригодны даже для Сукияки. По этой же причине я смертельно боялся корпуса конной полиции Киото.

Позвольте мне объяснить, откуда растут корни этого страха. Когда-то я был печально известен как Уничтожитель любви. Чёрный Купидон, одетый в балахон смерти, я обменял свои лук и стрелы на косу, разрезая красные нити судьбы влюблённых с лазерной точностью. Бесчисленные слёзы юных голубков стали результатом моих подвигов.

Это, безусловно, было верхом разврата, и я это знаю.

Возможно, до поступления в университет я слегка дрожал от волнения при мысли о возможных отношениях с представительницами противоположного пола. В течении первых месяцев моего обучения подобные вещи действительно имели место быть, но, тем не менее, я пообещал себе, что не стану животным, а пойду дальше, позволяя себе нежно и вежливо ухаживать за прекрасными девушками. В любом случае, я считал себя выше того, чтобы обращать внимание на мужчин и женщин, отринувших разум ради низменных занятий экспереминтальной натурфилософией.

Однако не успел я опомниться, как потерял самообладание и превратился в негодяя, не испытывающего ничего, кроме радости, слыша звук обрывающихся роковых красных нитей. Прошло совсем немного времени, прежде чем я стал обитателем закоулков разбитой любви, где в лужах горьких слёз плавали обрывки этих ниточек. И тот, кто был ответственен за то, что повёл меня по этому пути отчаяния, тот презренный человек был одновременно моим заклятым врагом и самым близким другом.

Озу — студент того же года, что и я. Хотя он и является студентом факультета электротехники, он ненавидит электричество, электронику и инженерное дело. Его оценки за первый год были настолько близки к нижней границе, что я сомневался, есть ли вообще смысл ему учиться в университете. Однако его это нисколько не беспокоило.

Поскольку он презирает овощи и строго придерживается диеты из фастфуда, у него чрезвычайно жуткий вид и цвет лица, как у человека с далёкой стороны Луны. Восемь из десяти человек, встретивших его на улице вечером, приняли бы его за ёкая*. Оставшиеся два человека, на все 100, и сами ёкаи.

[*Ёкай - сверхъестественное существо японской мифологии, разновидность обакэ. В японском языке слово «ёкай» имеет очень широкое значение и может обозначать практически все сверхъестественные существа японской мифологии, или даже заимствованные из европейской: от злобных они до кицунэ или снежной женщины Юки-онна.]

Жестоко избивающий слабых, пресмыкающийся перед сильными, эгоистичный, самоуверенный, ленивый, законченный демон, пренебрегающий учёбой, лишённый и капли гордости, питающийся несчастьем других, он мог есть три раза в день. В нем нет ни одной стороны, которая заслуживала бы похвалы. Если бы я никогда не встретил его, моя душа, несомненно, была бы чище.

Зная это, я, несомненно допустил ошибку, когда ступил на порог Misogi Movie Circle* весной первого курса.

[*Misogi Movie Circle - кинокружок Мисоги, в адаптации вывеска была на английском]

В то время я был ещё блестящим учеником. Вишнёвые деревья сбросили свои цветы, оставшись одетыми в свежий зелёный оттенок. При входе на территорию университета каждого первокурсника заваливали горами листовок, причём у меня их было так много, что их не мог бы обработать один человек. Среди этих разнообразных листовок моё внимание привлекли только четыре: Кинокружок Мисоги, таинственный призыв к ученикам, кружок софтбола Хонвака и тайное общество ресторана «Счастливый кот». Каждое из них было по-своему подозрительным, но в то же время являлось дверью в ещё неизвестную жизнь кампуса, и я был полон любопытства, думая, что независимо от того, какое из них я выберу, меня ждёт увлекательное будущее. Единственная причина, по которой я так думал, заключалась в том, что я был безнадёжным дураком.

После лекций я направился к университетской башне с часами. Казалось, что многие кружки проводили информационные собрания новых членов именно в этом районе.

Вокруг основания башни толпились первокурсники, чьи лица всё ещё светились надеждой, а также хитрые члены кружков, жаждущие поживиться этими надеждами. Думая, что среди этих бесчисленных кружков находится призрачная иллюзия входа в радужную студенческую жизнь, я бродил вокруг в лёгком оцепенении.

Первое, что я заметил, была группа студентов, державших рекламный щит с надписью «Misogi Movie Circle». Это выглядело так, будто они демонстрируют фильм, чтобы поприветствовать потенциальных новобранцев. Теперь я думаю, что я не должен был продолжать дальше. Моё решение вступить в клуб в тот день следует объяснить тем, что я был обманут медовыми лозунгами типа: «Давайте веселиться, снимая фильмы», — и возлагал на них неоправданные надежды. В своём восторге от перспективы радужного будущего и обретения сотни друзей я забыл о себе и с того дня ступил на путь зверя, приобретя не друзей, а бесчисленных врагов.

Попав в Мисоги, я совершенно не смог влиться в раздражающе доброжелательную атмосферу. Я снова и снова повторял себе, что это всего лишь испытание, которое я должен преодолеть, что, попав в эту ненормально весёлую группу, я обрету радужную студенческую жизнь, прекрасных вороновласых дев и, в конце концов, весь мир. Но в итоге мои надежды были разрушены.

Отступив в тёмный угол, я вдруг заметил с дурным предчувствием, что рядом со мной возникло лицо. Я подумал, что это злой дух, который может увидеть только человек с моей тонкой натурой.

Это была первая встреча между Озу и мной.

После этой судьбоносной встречи следующие два года пролетели незаметно. Был конец третьего мая моего обучения в университете. Я сидел в своей любимой комнате на 4½ татами и смотрел на презренного Озу.

Я жил в пансионе* под названием Shimogamo Yuusuisou*, расположенном в Shimogamo Izumigawa*. Я слышал, что этот дом сгорел во время смуты в конце правления сёгуната Токугава, был отстроен заново точной копией и с тех пор не ремонтировался. Если бы не свет, просачивающийся из окон, можно было бы принять его за заброшенные руины. Когда я впервые посетил это место во время экскурсии по кооперативной ассоциации после профориентации, мне показалось, что я забрёл в обнесенный стеной город Коулун*. Одного взгляда на его разрушающийся деревянный каркас было достаточно, чтобы вызвать тревогу, и, вероятно, он настолько обветшал, что его можно было бы включить в список важного культурного наследия Японии. И всё же, если бы он сгорел, я сомневаюсь, что кто-то даже обратил бы на это внимания. Даже хозяин дома, живущий на востоке, наверняка вздохнул бы с облегчением.

[*пансион - это что-то наподобие общежития около университета

*Shimogamo Izumigawa - это район Шимогамо, около слияния рек Камо и Такано. Очень похож по звучанию с русской версией

*Shimogamo Yuusuisou - это сам пансион, который располагается около станции Demachiyanagi Station, кстати, не в зоне Идзумикаватё, около токийского университета.

Я не уверен, существует ли здание пансиона до сих пор, но я его так и не нашёл.

*Город-крепость Коулун - в прошлом очень плотнонаселённое (1 923 000 чел/км2), практически не контролируемое властями поселение в Цзюлуне, Гонконг.]

В тот вечер Озу пришёл ко мне в гости. Мы вдвоем мрачно потягивали сакэ.

– Дай мне что-нибудь поесть! – потребовал Озу. Я достал свою тарелку и пожарил несколько рыбных бургеров, но Озу съел их в один укус, а затем продолжил делать ещё более экстравагантные запросы.

– У тебя есть настоящее мясо? Я бы сейчас не отказался от говяжьего языка с луком-пореем.

В ярости я запихнул ему в рот обжигающе горячий рыбный бургер, но, увидев, как по его щекам беззвучно катятся крупные капли слёз, я был вынужден его простить.

В начале месяца, после двух лет безжалостного разрушения всех отношений в Мисоги, мы, наконец, вышли из кружка. Хотя считается хорошим тоном убирать за собой, мы с Озу объединили свои усилия, чтобы оставить после себя беспорядок, более грязный, чем воды Жёлтой реки.

Я продолжал общаться с Озу, но даже после того, как мы покинули кружок, он, казалось, продолжал заниматься всевозможными махинациями. Казалось, он приложил руку к спортивным кружкам и даже к деятельности тайного общества. На самом деле, в тот вечер он пришёл ко мне в комнату потому, что он также навещал некоего жильца дома Shimogamo Yuusuisou на втором этаже. Озу называл этого человека «Учитель» и приходил и уходил от него с первого курса. Причина, по которой эти несчастные отношения между мной и Озу ещё не были разорваны, заключалась не только в том, что нас всегда заталкивали в одни и те же тёмные углы в кружках, к которым мы присоединялись, но и в том, что он постоянно посещал мой пансион. Даже когда я поинтересовался сущностью этого мастера, Озу просто нацепил отвратительную, непристойную ухмылку и отказался отвечать. Я пришёл к выводу, что он был кем-то вроде Мастера Разврата.

Мы с Мисоги уже полностью разорвали отношения, но Озу, у которого, казалось, везде были уши, постоянно передавал мне свежие сплетни. Мы отбросили то немногое, что у нас осталось от чести, ради нашей маленькой революции. Но, по словам Озу, наши протесты, ради которых мы рисковали жизнью и здоровьем, не привели ни к каким изменениям в кружке.

Под воздействием алкоголя я стал предсказуемо воинственным. С тех пор как меня изгнали из Кружка, моя жизнь превратилась в рутинный цикл поездок на учёбу и обратно в кампус. Теперь, однако, я чувствовал, как во мне снова разгорается мстительный пыл. Раздувать пламя – это то, в чём Озу был бессовестно хорош.

– Ну что, всё ещё хочешь заняться тем, о чём мы говорили? – спросил он, его тело извивалось, как морской огурец.

– Да…

– Тогда решено! Я всё подготовлю и буду там завтра с приходом сумерек.

С исключительно довольным видом он ушёл, чтобы вернуться в ту дыру, из которой появился.

Я чувствовал себя так, словно меня поимели.

Я попытался заснуть, но китайские студенты по обмену на втором этаже устроили шумную вечеринку, что сделало сон довольно трудной задачей. Почувствовав лёгкие схватки голода, я решил сходить в Neko Ramen. Встав со своего футона, я вышел из комнаты, чтобы побродить по тёмным улицам.

Совершенно случайно в тот вечер я встретил бога, который жил на втором этаже Shimogamo Yuusuisou.

Neko Ramen – это легендарный ларёк с раменом, который, по слухам, делает свой бульон из кошек, но независимо от того, правда это или нет, его вкус не имеет себе равных. Не в моей компетенции раскрывать место, где он часто появляется, поэтому я не буду излагать подробности здесь. Однако скажу, что его можно найти в окрестностях храма Шимогамо.

Я дрожал, когда поглощал рамен, колеблясь между экстазом и ужасом от несравненного вкуса. Вошёл ещё один посетитель и сел рядом со мной. Я взглянул на него и сразу же был поражён его очень странной внешностью. Одетый в тёмно-синюю юкату и тэнгу гэта*, он странно напоминал аскета-отшельника. Глядя на него из-за своей миски, я вспомнил, что видел этого парня много раз в Shimogamo Yuusuisou: фигура, удаляющаяся по скрипучей лестнице; профиль на солнечном свету под прищепками, где его стрижёт какая-то студентка по обмену; силуэт у общих раковин, моющий какие-то загадочные фрукты. Волосы на его баклажанообразной голове были взъерошены, словно только что там пронёсся тайфун, а в глазах светилось спокойствие. Трудно было сказать, сколько ему лет; он напоминал мужчину средних лет, но с таким же успехом мог быть студентом университета. Конечно, я даже не предполагал, что он может быть богом.

Они с продавцом обменялись любезностями, как старые друзья. Но как только он перешёл к лапше, он выхлебал всю миску с силой Ниагарского водопада, текущего в обратном направлении. Он опустошил свою миску с бульоном ещё до того, как я закончил есть; это был практически сверхчеловеческий подвиг. Закончив, он повернулся и внимательно посмотрел на меня. Через некоторое время он заговорил с необычным старомодным акцентом.

– Вы житель Шимогамо Юсуйсо, не так ли?

Увидев, что я кивнул, он улыбнулся с вполне довольным видом.

– Я тоже там живу. Очень приятно.

– Взаимно, – ответил я и на этой ноте был готов закончить разговор. Однако он продолжал дерзко смотреть на меня и со знанием дела кивнул, пробормотав:

– Понятно, значит, это вы.

Хотя я всё ещё ощущал последствия своих предыдущих алкогольных возлияний, я всё же почувствовал настороженность по отношению к этому слишком знакомому парню. На мгновение я подумал, не является ли он тем самым давно потерянным братом, с которым я расстался десять лет назад, но это было невозможно, поскольку у меня не было брата, с которым можно было бы расстаться.

Доев свой рамен, я поднялся, чтобы уйти, но мужчина тоже встал и пошёл плечом к плечу со мной в ногу, не пропуская ни шага. Достав сигару, он зажёг её и принялся пускать дым. Хотя я пытался ускорить шаг, он держался рядом со мной, ничуть не напрягаясь. Можно было подумать, что он волшебник. «Какая неприятность», – подумал я, когда вдруг он снова заговорил.

– Говорят, что время летит как стрела, но очень неприятно, когда времена года сменяют друг друга. Я не имею ни малейшего представления о том, сколько времени прошло с момента сотворения небес и земли, но, судя по всему, – не так уж много. Удивительно, что за такой ничтожный промежуток времени родилось столько людей. И каждый день они проводят в труде; трудолюбивые создания, не так ли? Это просто великолепно, и я должен сказать, что они мне очень нравятся. Но всё же, какими бы милыми они ни были, их так много, что просто невозможно сочувствовать всем и каждому.

– Как только наступит осень, мы снова должны будем отправиться в Идзумо, и не стоит забывать о стоимости проезда на поезде. Раньше мы тщательно обдумывали каждый вопрос и даже проводили целые ночи за великими спорами и диспутами по отдельным вопросам, но в наши дни у нас нет такого свободного времени. Теперь мы просто бросаем все в ящик "Решено", даже не глядя; это довольно убогое положение дел. Как бы мы ни ломали голову, как выстроить эти отношения, несведущие мужчины упускают возможности из-под носа, так что женщины, которые должны были быть у них в руках, оказываются связанными с другими мужчинами. Так что, как видите, бесполезно даже молиться о какой-то опоре; с таким же успехом можно пытаться вычерпать воду из озера Бива ковшом.

За исключением одного лишь десятого месяца, Канназуки, мы каждый день трудимся над составлением всех этих планов. Кто-то делает это с бокалом вина в одной руке, а кто-то ковыряет в носу, решая всё жребием, но я слишком серьёзен, чтобы вот так решать судьбы этих бедных существ. Вопреки здравому смыслу я втягиваюсь в их жизнь; я внимательно смотрю на каждого из них, беспокоясь о них, как о себе. Иногда я рву на себе волосы, пытаясь придумать подходящую встречу. Это почти как брачная консультация. Разве так должен поступать бог? Вот почему я слишком много курю, мои волосы стали тонкими, и почему я наедаюсь кастеллами*. Мне приходится есть травяные лекарства от несварения желудка, я страдаю бессонницей и каждый день просыпаюсь до рассвета, а от стресса у меня болит челюсть. Врач говорит, что мне следует успокоиться, но разве можно так легко относиться к судьбе стольких людей?

[*Кастелла - популярный в Японии бисквит, появившийся в XVI веке благодаря португальским торговцам.]

Другие боги, конечно, не так серьёзны. Они совершают круизы по 20 000 лиг на больших парусниках, беззаботно попивая шампанское в компании девушек-зайчиков. Они смеются надо мной, говорят что-то вроде: «Этот парень безнадёжен. Сколько бы мы его ни уговаривали, он не даст себе расслабиться», и так далее. Я вижу, что вы притворяетесь, глупцы! Какая позорная партия. Почему из года в год только я берусь за это дело – соединять эти нити судьбы? Меня можно простить за то, что я смею задаваться вопросом, почему я продолжаю идти по этому пути.

А вы так не думаете?

О чём болтал этот странный человек?

– Кто вы? – спросил я, остановившись на улице Микагэ чуть восточнее того места, где она пересекается с бульваром Шимогамо.

Через дорогу от нас шумел тёмный лес Тадасу, а на севере тянулась длинная пустынная дорога к храму Шимогамо*. На территории святилища вдалеке тускло горели оранжевые огоньки бумажных фонариков.

[*Храм Шимогамо (Симогамо) - синтоистское святилище в Киото]

– Бог, мой добрый друг. Я – бог, – бесстрастно сказал он, указывая на меня. – Меня зовут Камотакетсунуминоками.

– Повторите, пожалуйста?

– Камотакетсуномимокамо... Камотакетсунуминоками, то есть. Не заставляй меня повторять это снова, я прикушу язык.

Он указал в сторону мутной дороги к святилищу:

– Разве ты не знал? И подумать только, что ты живёшь совсем рядом с храмом Шимогамо.

Я уже бывал в храме, но впервые услышал о существовании этого бога. Киото изобилует почитаемыми древними святынями, но среди них Шимогамо выделяется как одна из самых значительных и даже была включена в список Всемирного наследия. Представить, что этот человек может быть богом такого выдающегося святилища, было слишком сложно; в лучшем случае он мог быть бессмертным отшельником, в худшем – богом нищеты. Он никак не мог быть сосудом бога святилища Шимогамо.

– Ты мне не веришь, да? – вздохнул он.

Я кивнул.

– Разочаровывает, действительно разочаровывает, – сказал он, ничуть не выглядя разочарованным.

Ночной ветерок донёс до меня сладкий аромат его сигары. На другой стороне аллеи жуткие звуки леса не давали мне покоя. Пока он отворачивался, пытаясь достать сигару, я начал уходить, надеясь поскорее скрыться. От общения с этим загадочным человеком ничего хорошего ждать не приходилось.

– Подожди минутку, – обратился он ко мне. – Я знаю о тебе всё. Имена твоих родителей, кислый запах, который ты всегда издавал в младенчестве, твоё прозвище в начальной школе, культурный фестиваль в средней школе, твоя мимолётная первая любовь в старшей школе... конечно, она тоже закончилась неудачей. Волнение, вернее, шок, который ты испытал, посмотрев своё первое видео для взрослых, твои скитания в качестве ронина после провала первого тура вступительных экзаменов, твои дни лени и порока после поступления в университет...

– Ты шутишь...

– Я всё знаю, – уверенно кивнул он. – Например, я знаю, как ваша попытка разоблачить пренебрежительное поведение человека по имени Дзёгасаки, показав партизанский фильм во время кинофестиваля, закончилась тем, что вы «добровольно» изгнали себя из кинокружка. И причина, по которой вы провели последние два года в таком робком состоянии...

– Это потому, что Озу… – невольно вырвалось у меня, но мужчина поднял руку, чтобы остановить меня.

– Я признаю, что ваша душа была испорчена под влиянием Озу. Но это ещё не всё, не так ли?..

Ужасные события последних двух лет внезапно пронеслись в моей голове, как картинки на вращающемся бумажном фонарике. Здесь, в священной роще храма Шимогамо, как ни в каком другом месте, моё сердце так болезненно сжалось от всех этих колючих воспоминаний, что мне захотелось закричать. Несмотря на это, мне удалось сдержать себя, как подобает джентльмену. Самозваный Камотакетсунуминоками смотрел на меня весело, пока я корчился от внутреннего смятения.

– ...Это не твоё дело, – прорычал я.

Он покачал головой, услышав мои слова.

– Взгляни на это.

Из складок своей юкаты он достал грязную пачку бумаг и потащил её к флуоресцентному свету соседнего информационного табло, приглашая меня подойти. Я подошёл к нему, как мотылек к огню.

Каждый раз, когда он перелистывал сотворённую им книгу, в воздух взлетала столетняя пыль, а страницы то тут, то там были изъедены червями насквозь. Перелистывая страницы, мужчина облизывал пальцы, несомненно, проглотив изрядное количество пыли.

– Вот оно.

Место, на которое он указывал, находилось в конце книги. На грязно-серой странице кистью было выведено женское имя, моё имя и имя Озу. Надпись была настолько вычурной, что казалось, будто тот, кто её написал, вообразил себя каким-то могущественным богом.

– Когда наступает осень, мы собираемся в Идзумо, чтобы подобрать пары. Вы, конечно, слышали об этом. Мне поручено решать сотни подобных вопросов, среди которых есть и этот конкретный случай. Вы понимаете, о чём я, не так ли?

– Нет.

– Действительно, ты оказался глупее, чем я думал. Итак, подведём итог: я планирую сопоставить эту женщину, которую ты знаешь, Акаши, с кем-нибудь, – сказал бог. – Другими словами, это соревнование между тобой и Озу.

Лес Тадасу грохотал и колыхался от порывов чёрного ветра.

На следующий день я проснулся в своей затхлой постели чуть позже полудня. От воспоминаний о том, как глупо я вёл себя предыдущей ночью, моё лицо приобрело скромный оттенок красного.

Вчера вечером в кафе «Нэко Рамен» появился бог храма Шимогамо, который жил на втором этаже моего пансиона, и заявил, что собирается свести нас с Акаши. Конечно, я позволил своим удобным фантазиям выйти из-под контроля. Позволить одиночеству ослабить узы на сердце и предаваться мечтаниям – бесстыдство и неподобающее для джентльмена поведение.

Тем не менее предыдущая ночная встреча с этим богом ничуть не казалась примечательной. Он не совершил никаких чудес, не было ни внезапных вспышек молнии. Не было ни лисиц, ни птичьих помощников, которые выказывали бы ему почтение. Это был обычный случай, когда бог приходит в ларёк с раменом и садится рядом с вами. Из-за отсутствия зрелищности всё выглядело ещё более убедительно, но этого всё равно было недостаточно, чтобы что-то доказать.

Выяснить истину, конечно, было бы просто: достаточно подняться на второй этаж и встретиться с этим так называемым богом лицом к лицу. Но если бы дверь открылась и появился вчерашний бог и вежливо спросил, кто я такой, я бы не знал, как ответить. Или если бы он сказал: «Ага, купился!», – я бы не смог посмотреть ему в глаза. После этого вся моя жизнь превратилась бы в жалкую нисходящую спираль ненависти к себе.

«Приходи ко мне, когда решишь. Второй этаж, конец коридора. Но я хочу получить ответ в течение трёх дней; в конце концов, я занятой человек», - сказал он.

После того, как последние два года я только и делал, что мотался туда-сюда между пансионом и кампусом, позволить себе впасть в смятение от этих заблуждений было равносильно пятну на моей чести. Непрерывно читая буддийские мантры, я боролся за то, чтобы эти полеты фантазии не унесли меня, как воздушный шар, взлетающий в майское небо.

Кстати говоря, этот самозваный бог сказал, что едет в Идзумо, чтобы завязать узлы между парами красными нитями судьбы. Это ведь не может быть правдой, правда?

С книжной полки я достал энциклопедию.

Канназуки, также известный как десятый лунный месяц, – это время года, когда мириады богов собираются в Идзумо, оставляя другие префектуры Японии без внимания. Это общеизвестный факт даже для таких людей, как я.

Если не вдаваться в пространные подробности, то богов примерно восемь миллионов, что составляет примерно одну пятнадцатую часть нынешнего населения Японии. Из этого числа, безусловно, найдётся пара-тройка странных, точно так же, как даже в престижных университетах есть своя доля идиотов.

Мне было интересно, что именно обсуждали боги на своём собрании в Идзумо. Я представлял, что это такие вещи, как стратегии противодействия глобальному потеплению или глобализация экономики. Чтобы все боги со всех уголков страны собрались и провели целый месяц в дискуссиях, им, несомненно, нужен был выдающийся конклав, вовлекающий богов в жаркие дебаты по вопросам большой важности. Невозможно представить себе, что это будет встреча с друзьями и неприятные разговоры за горячими котлетами. Разве это не было бы всё равно, что кучка придурковатых студентов колледжа?

В тот день в пансионе, когда я заглянул в свою энциклопедию, перед моими глазами предстала поистине ужасающая реальность.

В учебнике подробно описывался жаркий процесс сватовства, который боги в Идзумо использовали, чтобы соединить мужчин и женщин. Оказывается, единственной целью собрания в Идзумо было запутать красные нити судьбы. Похоже, тот сомнительный бог в тележке с раменом говорил правду.

Я задрожал от кощунственной ярости.

Неужели им действительно нечем заняться?

Спасибо за прочтение этой части, пожалуйста прорекламируйте данное произведение всем вашим знакомым, потому что Морими воистину гениален, а вы не пожалеете о дальнейшем прочтении этого произведения.

Для вас старались:

emil-minnekhanov - переводчик;

Budouka - лучший редактор;

Btk - ещё один лучший редактор;

Alluni - душный админ, делающий ссылки словами и добавляющий кучу ненужной инфы;