Звук оборвался. Даже услышав всё собственными ушами, аристократы не могли поверить, и никто не осмелился заговорить. Энох вынул второе кольцо.

— Э-ли-си-я.

— Почему я убил Илленоа, говоришь? Что ж… если тебе так не терпится знать — расскажу. Ублюдок узнал, что я убил ваших родителей. Поэтому пришлось отправить его на тот свет пораньше. В любом случае ему бы всё равно пришёл конец.

— Тогда в этом кольце...

— Хитрый сукин сын спрятал доказательства в кольце. Понимаешь теперь, что ты натворила? Ты передала улики об убийстве прямо убийце.

— Как ты мог сделать такое бесстыдство... Ты что, помешан на деньгах? Хотел завладеть главенством любой ценой?

— Ты до сих пор не понимаешь. Я истребил всю твою семью не только ради власти над торговым домом, но и потому что хотел стать твоей единственной семьёй. Чтобы ты никуда не сбежала. Чтобы остаться с тобой навсегда! Элисия, смерть твоих родителей на твоих руках. Твой брат — практически твоя же жертва. Ты сама решила выйти за меня. Ты своими руками отдала свою семью в руки убийцы. Довольна? А теперь отсоси у убийцы и доведи его до стояка.

Звук давно смолк, но безумие, впитавшееся в воздух, всё ещё держало зал в оцепенении. Аристократы дрожали, не в силах отвести взгляда от Доминика. Но тот, опустившись на пол, не двигался. Лицо его было бесстрастным, как у человека, утратившего волю к жизни. Энох убрал кольцо за пазуху.

— Его Величество возвысил род Ноктёрнов не только из-за случившейся в нём трагедии. Графиня Элисия Ноктёрн, обладая столь хрупким телом, проявила изумительную смекалку и собственноручно изобличила убийцу из числа знати. Ведь не только на поле брани можно заслужить славу, не правда ли?

Император не смог сдержать вырывающийся смешок. Хотя это мой собственный сын, язык у него, надо признать, подвешен прекрасно. Ещё недавно он упрашивал, чтобы Элисию сделали графиней, иначе, мол, жить с двумя мужчинами и при этом не быть графиней — значит навлечь на себя насмешки. А теперь посмотри, как ловко всё обставил.

Впрочем, сам император вовсе не возражал против пожалования Элисии графского титула. Чтобы стать супругой члена императорской семьи, нужно было иметь как минимум титул графини — таков уж был неписаный порядок, пусть и не закреплённый законом. Игнорировать традицию было невозможно.

Кроме того, сын Эноха в таком браке становился бы законным принцем, имеющим право на престол. Повысив титул матери, можно было заранее избежать ненужных споров о происхождении внука.

Ну почему Энох так сильно влюбился в эту женщину…

Императору, признаться, Элисия действительно нравилась. Она была единственной, кто сумел щёлкнуть храм по носу как следует. Как же это отрадно. Для женщины развод — невероятно трудный шаг.

Даже в столь безвыходной ситуации она не отступила и довела дело против Доминика до конца, вытащив его преступления на свет. Такое упорство и решимость достойны уважения — хватка у неё есть, чтобы вести целый род.

Уж лучше такая, чем эти разжиревшие свиньи.

Но одно дело — восхищаться этой женщиной, и совсем другое — видеть в ней невестку. Дело было даже не в клейме разведёнки. Да и пусть. Но почему трое? Мысль о том, во что превратится их родословная, заставляла его голову раскалываться.

Больше всего он хотел, чтобы Энох был счастлив. И не в жизни, где приходится делить любимую женщину с другим мужчиной.

Говорят, она носит под сердцем наследника, так что возражать всё равно бессмысленно…

Чтобы успокоить старших братьев, Энох добровольно взял на себя роль распутного, легкомысленного принца. Третий сын, рождённый не вовремя, скрывавший свои способности и отказавшийся от амбиций, был для императора больным местом.

А теперь Энох объединился с Киллианом, единственным из знати, кто открыто поддерживал императорский дом. Даже императору было не по силам им противостоять. К тому же ему самому до боли хотелось увидеть внука. В итоге император принял нелепое требование Эноха и Киллиана.

— Через две недели Доминик и Вероника будут перевезены в Тютан. Все его земли и имущество переходят под управление рода Ноктёрнов, который с этого дня возвышается до графского титула. Это решение Его Величества, и оно не подлежит пересмотру. Любой род, выражающий недовольство данным постановлением, будет воспринят как враг императорского дома и семьи Бенедиктов. Есть возражения?

Киллиан обвёл взглядом аристократов, но, разумеется, все сидели молча. Доказательства были неопровержимы, а сколько бы ни жгла их зависть, ни один не осмелился бы перечить, зная, что тем самым наживёт врагов и в лице Бенедиктов, и Ловбрайтов.

Бросив слова, больше похожие на угрозу, Киллиан обратился к первому, кто ранее пытался возражать. Это был один из тех, кто особенно усердно защищал Доминика.

— Граф Монстера.

— Да? А… да, Ваше Сиятельство.

— Как продвигается винный бизнес?

— Я… я прекратил его.

— Слышал, вы купили немало виноградников и усердно готовились к расширению.

— С поставщиками оказалось трудно, — выдавил он нервный смешок. — Ха-ха, похоже, я слишком легкомысленно подошёл к делу.

— Вот как. Впредь принимайте решения осторожнее.

Граф Монстера выдавил кривую улыбку. Все прекрасно знали, что его бизнес рухнул из-за того, что дом Бенедиктов прибрал к рукам все торговые связи. Но жаловаться было бессмысленно: формально ведь никто не нарушил закон, просто партнёры больше не желали иметь дела с его родом. Несколько аристократов, по тем же причинам свернувших свои дела, поспешно отвели глаза, избегая взгляда Киллиана.

— В присутствии графини Элисии Ноктёрн советую всем быть особенно осторожными. Как вы знаете, характер у меня мерзкий. Если я за кого-то возьмусь, не успокоюсь, пока не перекрою ему дыхание. Так что прежде чем открыть рот, думайте, что говорите.

Высокомерие в его словах било в глаза, но никто не посмел даже шелохнуться — перед котом не дерзят мыши. Император не сделал замечания, а значит, и слугам оставалось лишь молчать.

Все прекрасно знали, какой Киллиан человек, и знали, что не раз презирали Элисию, считая её жалкой самозванкой из мелкопоместных дворян. В такие минуты умнее всего было затаиться и не высовываться. Энох мягко улыбнулся и положил ладонь на стол.

— Ваше Сиятельство, зачем вы так пугаете их? Разве аристократы в чём-то виноваты? Виноват Доминик, этот пёс, а не они. Друзья мои, разве я не прав?

Оцепеневшие было дворяне тут же заулыбались Эноху. Парадоксально, но родившийся принцем Энох внушал им куда больше доверия, чем Киллиан, им же равный по сословию.

— Я не думаю, что на вас лежит какая-то вина. Да, вы защищали убийцу, но ведь не со зла, правда? Просто не знали, кто он на самом деле.

Дворяне торопливо закивали. Энох провёл рукой по волосам и тяжело, почти театрально вздохнул. Его ослепительная внешность притягивала к себе все взгляды.

— Проблема, господа, в Его Величестве. Отец намерен, для назидания, выслать из столицы нескольких аристократов, защищавших убийцу знати. Гнев у него, скажу прямо, нешуточный.

Все взгляды сразу обратились к императору. Никто и не догадывался, что он всего лишь изображает раздражение; каждый только боялся, как бы самому не стать тем самым «примером».

Для высшего дворянина не было наказания позорнее, чем изгнание из столицы. Никто не хотел гнить в своих владениях, заживо похороненный в скуке. Тем более, когда сам не совершил преступления — просто, не разобравшись, встал не на ту сторону. Но быть сосланным за это казалось уж слишком унизительным.

— Но выход, — продолжил Энох, — всё-таки есть. Его Величество намерен слегка подправить один из законов. Для этого потребуется ваше согласие. Если вы поскорее дадите его, я лично возьму всё на себя и поговорю с отцом.

Он прямо пообещал «замолвить словечко», и всё же император не произнёс ни слова — хотя терпеть не мог обходных путей и лазеек. Но ведь это был Энох. Слабость императора к нему знали все при дворе. Поэтому аристократы без колебаний поверили каждому его слову.

Один из них, всё же покосившись на императора, осторожно спросил. Раз уж речь идёт о согласии знати, значит, дело касается основного свода законов Империи — а его почти невозможно изменить.

— М-можно узнать… о каком именно законе идёт речь?

— Ничего особенного, — небрежно ответил Энох. — Его Величество хочет удалить некоторые пункты, касающиеся брака.

— То есть какие именно пункты?

— Те, что ограничивают брак моногамией.

— Что?!

Император вдруг почувствовал к аристократам почти родственное сочувствие. Ровно месяц назад он сам смотрел на Эноха и Киллиана с таким же лицом, когда те заявили, что собираются жениться втроём и требуют изменить закон.

Разумеется, он тогда назвал это полнейшим безумием и решительно отказал, но эти двое оказались настырнее ослов. Приходили к нему каждый день, повторяя одно и то же, пока он не начал вздрагивать от одного лишь их вида. Именно из-за этого цирка вынесение приговора Доминику откладывалось целый месяц.

Он упирался сколько мог, но в конце концов согласился — при условии, что Энох добудет письменное согласие знати. Император отлично знал, как трудно добиться от ленивых аристократов единодушного решения.

Ему хотелось просто проверить решимость этих двоих. Не вспышка ли это сиюминутного безумия? Или всё же истинное, неколебимое желание? Если чувство окажется поверхностным, само рассеется; если же подлинным — они будут бороться до конца.

Любовь, добытая усилием, приносит самый сладкий плод. В этом испытании, которое он им устроил, причудливо переплелись отцовская месть за месяц головной боли и тихая надежда, что всё же они станут счастливы.

Аристократы же, не ведая, что творится у него на душе, уже принялись быстро прикидывать выгоду. Даже если закон будет изменён, для них это ничего не меняло. Как и прежде, можно укреплять род через браки по расчёту, а плотские желания утолять в чужих постелях.

Раз уж теперь у них на руках оказался столь опасный компромат, выбора не оставалось: следовало как можно крепче привязаться к Эноху. Он ведь любимец императора.

— Ваше Величество, — почтительно произнёс один из вельмож, — мы, дворяне, единогласно поддерживаем предлагаемую поправку к закону. Да свершится воля Ваша.

— Так быстро? Могли бы и ещё подумать.

— О чём тут думать, государь? Мы, как всегда, всецело стоим на стороне императорского дома.

— Глубоко тронут вашей преданностью.

Император понизил голос, стараясь сохранить видимость достоинства. Он-то ожидал, что всё растянется хотя бы на полгода — а тут раз! и решено. Теперь уж придётся действительно вносить поправку. Всё как всегда: ни пользы, ни толку от этих дворян за всю жизнь.

Энох, заметив, как подрагивает кожа под отцовским глазом, прикусил губу, удерживая смех. Живот буквально сводило от того, как ему смешно. Как же он, должно быть, разочарован. Ведь надеялся, что обсуждение закона, требующего согласия знати, затянется надолго.

— Его Величество, похоже, глубоко тронут единодушием наших дворян. От имени императорского дома благодарю вас. Как говорится, мудрый правитель держит при себе верных слуг. Раз уж верность знати доказана, не пересмотрите ли вы вопрос о ссылке из столицы, отец?

Император злобно сверкнул глазами, но тут же хмыкнул и рассмеялся. Впрочем, он и сам знал, что идея изгнания вовсе не его, а Эноха — чистой воды запугивание. Что ни говори, играет убедительно. И в кого он такой наглый уродился?

Наблюдая, как сын легко добивается желаемого, император ощутил досаду, но и что-то вроде удовлетворения. Ещё минуту назад он собирался проучить их как следует — и всё же… родительское сердце есть родительское сердце.

— Раз уж третий принц так просит, на этом инцидент закрываем. Пусть подобное больше не повторится.

— Благодарю, отец.

Когда император, не оглядываясь, покинул зал заседаний, Киллиан тут же коротко объявил об окончании собрания. Лучший момент — пока дворяне всё ещё переваривали услышанное.

— На этом великое собрание окончено. Всем разойтись по домам.

Аристократы с явным облегчением поднялись со своих мест. Выглядели они куда бодрее, чем в тот момент, когда их собирали в зал. Мысль о том, что презираемая ими виконтесса вознеслась до графини, получив к тому же обширные владения и несметные богатства, улетучилась без следа. Уже одного того, что им удалось избежать ссылки из столицы, было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливыми.

Когда зал опустел, остались лишь двое мужчин и Доминик. Энох и Киллиан молча уставились на него — жалкого, оборванного, с мертвым взглядом. Затем Энох жестом подозвал рыцарей.

— Уведите преступника.

— Есть, Ваше Высочество.

Доминика уже повели прочь, когда тот вдруг повернул голову. Его затуманенные глаза вдруг ожили, полные отчаянного цепляния за последнюю возможность. Энох, уловив в этом взгляде странный интерес, поднял руку, останавливая рыцарей.

— Хочешь что-то сказать?

Доминик с трудом разомкнул потрескавшиеся губы.

— Вы… правда… собираетесь это сделать?

— Что именно?

— Ж-жениться. На Элисии…

Энох спокойно посмотрел на него. Даже теперь, стоя на пороге казни, его беспокоит только это. Настоящее безумие. Хотя, если уж говорить о безумии, то и эти двое в нём не уступали.

— Что ж, из уважения к нашим былым отношениям, отвечу. Да, мы собираемся жениться на Элисии. А если она откажет — всё равно добьёмся этого, хоть умоляя на коленях. После родов ребёнка придётся внести в императорский род.

— Ваше Высочество, я ведь говорил: ребёнок, которого носит Элисия, — наследник дома Бенедиктов.

Доминик резко распахнул глаза.

— Р… ребёнок? Элисия… б-беременна?

— Я разве не говорил? Ваше Сиятельство, какой уже срок у нашей Элисии? — с невинной ленцой осведомился Энох, прекрасно зная ответ.

Киллиан еле заметно усмехнулся.

— Почти четыре месяца.

— Уже четыре? Доминик, слышал? Четыре месяца.

Известие о беременности Элисии потрясло Доминика сильнее, чем сам крах.

— Хх… хах… хахахахаха…

Он согнулся пополам и хрипло расхохотался. По разорванным губам потекла слюна, глаза закатывались и вновь возвращались на место, словно он бредил в приступе безумия.

— Почему смеёшься?

— Я.

— Что?

— Не вы, а я!

— Что именно?

 — Отец того ребёнка! Это мой ребёнок! Только я мог бы сделать её беременной! Я сделал Элисию беременной! Хахахаха… 

Рыцари залепили рот сумасшедшего Доминика ладонями и тащили его прочь, а на убогую спину обезумевшего мужчины впились хладнокровные взгляды двух мужчин.

— Придётся отрезать язык.

 — Выполняйте немедленно. Пока это не услышала Элисия.

Двое отдали приказ рыцарям и поспешно покинули императорский дворец.

Они провели месяц, убеждая императора. Нельзя было тратить время зря.