Бах! Грохот!

Спальня Доминика походила на поле боя. Аккуратно расставленные книги валялись где попало, а пол был залит вином и усыпан осколками стекла, ступить было некуда.

Хальбент, который заменял слёгшего после прыжка из мчащейся кареты дворецкого, стоял рядом с Домиником, обливаясь потом. Если бы можно было вернуться в прошлое, он бы с радостью убил себя за то, что добровольно вызвался временно исполнять обязанности дворецкого.

Доминик, швырявший бутылки и бокалы, чтобы выместить ярость, наконец рухнул на диван. Он провёл рукой по растрёпанным волосам, поправил помятый костюм и спокойно спросил:

— Элисия?

— Ах, она всё ещё находится в доме Бенедиктов.

— Вместе с этими двумя?

— Да, господин.

Доминик безумно захихикал. Стоило подождать всего один день, и он смог бы полностью завладеть Элисией. Сделать её послушной, как хорошо выдрессированную собаку.

Он слишком долго ждал этого дня. Всё время чувствовал себя так, будто идёт по облакам. Каждый час тянулся вечностью, но скуки не было. Он приходил в неистовство, представляя, как запирает её и ломает под себя.

И вот теперь упустил. До монастыря оставалось совсем немного, но Элисия ускользнула из-за вмешательства Киллиана и Эноха. Эти двое без стыда увезли её и теперь открыто жили с ней в поместье Бенедиктов.

Поместье Бенедиктов находилось совсем недалеко от поместья Пауэллов. Она буквально под боком, а он ничего не мог сделать. Настоящее издевательство. К тому же…

— Аристократы признались? Сейчас, когда всё кончено?

— Судя по всему, семья Бенедиктов прижала их финансово. Скупила все их предприятия и перекрыла денежные потоки. Им просто некуда было деваться.

Доминик фыркнул. Конечно, лучше бы аристократы продолжали молчать, но даже если они и рассказали правду, большого вреда это не принесло. Ведь их показания лишь доказывали, что бутик «Фабианны» принимал незаконные заказы, но никак не подтверждали, что владелец бутика сам Доминик.

Заказы передавались через письма, а оплату клали в тайный сейф. Доминик ни разу не встречался с заказчиками лично. Всё было устроено так, чтобы в случае опасности у него оставался путь к отступлению, поэтому поводов для беспокойства он не видел. Но причина его ярости крылась совсем в другом.

— Сумасшедший ублюдок. Сколько он заплатил, чтобы переспать с чужой женой? Что между ними такого, что он пошёл на это? Как бы ни был богат род Бенедиктов, такие деньги просто так на ветер бросать никто не будет. — Доминик пробормотал это себе под нос и поднял единственный уцелевший бокал. — Хальбент.

— Да, господин.

— Если бы на твоём пути попалась женщина, ты бы стал ради неё выкладываться так же?

— Н-не знаю, господин.

— Не знаешь? Чего тут не знать! Этот безумец влюблён в Элисию!

Бах!

Хрустальный бокал взвился в воздух и с треском разбился о стену рядом с Хальбентом. Тот вскрикнул, прикрыл голову руками и рухнул на пол.

— М-милорд!

— Заткнись.

Доминик снял пиджак и медленно двинулся к нему. Кулаки были сжаты, в глазах метались безумие и жажда крови. Он был не в себе. А для Доминика простолюдин Хальбент в этот момент стал просто удобной жертвой.

Хальбент, обезумев от страха, отполз на четвереньках, но, упершись в стену, рухнул на колени и умоляюще забормотал:

— Г-господин… прошу… пощадите…

— Я сказал, заткнись. Ты тоже теперь меня не уважаешь, да?

— Н-нет, господин! Как я мог! Г-господи, прошу… а-а-а! Г-хр!.. П-пощадите…

Доминик с каменным лицом бил его, пока тот не потерял сознание. Когда он взглянул на окровавленное, до неузнаваемости разбитое лицо, злость немного утихла. Он вытер испачканные кровью туфли о рубашку Хальбента, снова надел пиджак и вышел.

В коридоре стояла прислуга, сжавшись от страха.

— Уберите.

— Д-да, господин.

Он спокойно отдал приказ и поднялся на третий этаж. Постучал в дверь спальни Вероники. Войдя, увидел, что мать, как обычно, наряжена с головы до ног и готовится к выходу.

Доминик взглядом прогнал служанку за дверь. Вероника так увлеклась своим отражением в зеркале, что не заметила ни окровавленный кулак Доминика, ни побледневшее лицо служанки.

— Сынок, что случилось? У меня назначена встреча.

— Помогите мне, пожалуйста.

Она легонько пригладила ресницы пальцем и спросила:

— Говори. Чем мама может помочь?

— Речь об Элисии.

— Что?

Взгляд Вероники наконец оторвался от зеркала.

— Сынок, что ты сказал?

— Нельзя же нам вечно жить врозь. Её нужно вернуть домой.

— Соберись, мальчонка! До каких пор ты будешь плясать под её дудку? Ты что, до сих пор скучаешь по той, что ушла к другому мужику? — она вспылила. — Найди другую женщину. Ты не представляешь, сколько благородных дам готовы броситься к тебе. Попробуешь новую — и забудешь ту неблагодарную. Сынок, тебе уже почти тридцать, пора думать о наследнике.

— Помогите. Вы должны мне помочь.

Вероника хлопнула по туалетному столику.

— Как ты хочешь, чтобы я помогла? Чтобы я пошла к ней и умоляла? Я никогда не стану перед ней унижаться!

Доминик скривился.

— Почему вы не можете? Разве мать не должна делать для сына большее? Вы же моя мать.

— Доминик!

— Идите и умоляйте. Плачьте, просите, хватайтесь за ноги — просите вернуться. Если и это не подействует, преклоните колени.

— Ты с ума сошёл? Я же сказала: нет!

От визгливого крика Доминик прижал ладонь к глазу — голова раскалывалась так, что казалось, глаз сейчас вылезет из орбиты. Несколько секунд он стоял неподвижно, потом внезапно схватил Веронику за волосы. Утончённая причёска смялась под его рукой.

— А-а-а! До… Доминик! Что ты творишь! Я же твоя мать!

— Мать? Ну да… Если шлюха, что запирала пятилетнего сына в шкафу, чтобы трахаться, тоже таковой считается, то вы, выходит, мать.

Глаза Вероники расширились до боли. Тогда её любовником был мужчина, возбуждавшийся только от того, что за ними подглядывают. При обычной близости он едва мог возбудиться, но стоило кому-то наблюдать из укрытия — и он зверел.

Каждый раз, когда Вероника делила с ним постель, она выбирала кого-то из прислуги и прятала в шкафу у кровати. Демонстрируя свои самые интимные стороны постороннему, она не испытывала ни стыда, ни неловкости, напротив — это доставляло ей куда большее удовольствие, чем обычный акт.

Проблема была в мужчине. Вскоре ему стало мало простого вуайеризма. Он начал требовать нового: чтобы зрителей было двое, потом — чтобы они были моложе. Потом он стал настаивать, чтобы те не просто смотрели, а трогали себя.

Вероника соглашалась на всё. Её опьяняло это чувство запретного, греховного наслаждения, которого она раньше не знала. И когда любовник предложил спрятать в шкафу Доминика, она не особо колебалась. Тогда ему было всего пять лет. Она решила, что ребёнок всё равно ничего не поймёт.

— С-сынок… ты всё это помнишь? Как?.. Я не знала! Правда не знала! Ты же никогда ничего не показывал… Доминик, пожалуйста…

— Что вы говорите, мама. Я до сих пор ясно вижу перед глазами этого мужика, что между вашими ногами ходил туда-сюда.

— Доминик, замолчи!

От грубых слов сына у Вероники на глаза навернулись слёзы.

— Ты же знаешь, как мне было тяжело после смерти твоего отца. Я тогда сошла с ума! Делала ужасные вещи и даже не понимала, что это неправильно! Не говорю, что поступала хорошо… но с тобой мне не следовало так поступать, как бы плохо мне ни было… Сынок, ты ведь поймёшь маму, правда? Ты же мой хороший мальчик.

Доминик молча смотрел на неё, а потом тихо усмехнулся.

— Если бы кто услышал, подумал бы, что вы страшно любили отца. Хотя, по-моему, с любовниками вы проводили больше времени, чем с ним.

Вероника прикусила накрашенные губы. Её охватило не столько чувство вины, сколько унижение. Доминик мгновенно стёр улыбку. В его взгляде блеснула странная, болезненная яркость. Вероника непроизвольно вдохнула — впервые в жизни ей стало страшно перед собственным сыном.

— Элисия сказала, что я импотент, да? Это правда. Просто, когда вспоминаю того ублюдка, который пыхтел на вас сверху, у меня не встаёт.

Вероника побледнела, словно из неё выкачали всю кровь. Доминик разжал пальцы и выпустил её волосы. Потом достал со стола чистый лист и ручку, положил их на туалетный столик и мягко провёл рукой по её взъерошенным волосам.

— А теперь, пожалуйста, сядьте, как подобает леди, и напишите письмо. Так, чтобы Элисия, прочитав, сразу бросилась к нам. Покажите всем, что даже у вас, пошлой и озабоченной женщины, есть хоть капля материнского чувства. Хотя, конечно, я не рассчитываю, что у вас есть что-то вроде материнской любви. Поэтому объясню, как нужно написать.

Он лениво провёл пальцами по сапфировому ожерелью на её шее.

— Представьте, что вы зарабатываете деньги на все эти украшения и дорогие платья. Что, если не справитесь, вас продадут в публичный дом. Представьте, что не сможете больше жить в роскоши и крутить романы с мужчинами. Тогда письмо само напишется.

— …

— Матушка, иногда воображение становится реальностью. Так что постарайтесь. Я всё ещё нуждаюсь в матери.

Доминик легко коснулся губами её щеки и вышел из спальни. Вероника осталась неподвижна, не в силах даже дышать. И только спустя мгновение по её лицу скатилась запоздалая слеза.