Милли, крепко прижав письмо к груди, шла торопливым шагом. Она хотела доставить послание в дом Бенедиктов и сразу же отправиться во дворец, поэтому нельзя было терять ни минуты.

Девушка вытерла пот со лба и вдруг заметила знакомое лицо.

— А? — Милли резко остановилась. Нет, не показалось. Ханс прятался от жары между плотно стоящими экипажами.

— Дядюшка Ханс!

— Ай, чёрт возьми, напугала! Не кричи так, я и так слышу, шельма! Что случилось? Пришла нанять экипаж?

— Нет… — Милли замялась. — Слышала, что вы страдаете от похмелья.

Ханс, лениво обмахивавшийся круглой шляпой, фыркнул.

— Какое ещё похмелье? Я, извозчик, на выпивку времени не трачу!

— Но я вызывала экипаж, и пришёл какой-то незнакомый кучер. Я спросила, где вы, а он сказал, будто вы с похмелья и сегодня не работаете.

Ханс сжал в руках шляпу и свирепо сверкнул глазами.

— Что? Кто такую чушь распускает? — взорвался Ханс. — Попадись мне этот подонок, который чужую работу ложью отобрал, я ему кишки выпущу! Милли, как он выглядел?

— Э-э… да обычно выглядел…

— Подумай хорошенько! Борода у него была рыжая или каштановая? Короткая или длинная? Хоть это-то ты запомнила?

— Ах, точно! У него вообще не было бороды.

— Что?

— Говорю же, совсем не было. Ни бороды, ни усов — всё чисто.

Ханс, почесав голову, нахмурился.

— Странно. Среди кучеров безбородых нет… Может, ты ошиблась?

— Нет, я точно видела.

— Вот ведь чёрт… Тогда кто же он, дьявол, такой?

Милли не смогла ответить. Её окутало дурное предчувствие, и язык не повернулся произнести ни слова. Стоило вспомнить — и подозрительных деталей набиралось всё больше.

[Не беспокойся. Обо всём позаботятся.]

— Простите, но… что вы имеете в виду? Кто обо всём позаботится?

[Когда придёт время, ты поймёшь.]

Сегодня Элисия вела себя странно. Никогда прежде она не настаивала на том, чтобы выходить одна. И ещё…

[Кажется, я ни разу не называла тебя по имени. Но всё это время думала, что у тебя очень красивое имя.]

Почему вдруг назвала меня по имени?

Будто прощалась навсегда…

Зрачки Милли дрогнули и резко остановились. Письма, прижатые к груди, вдруг показались пугающими. Как будто это было завещание Элисии.

— Эй, Милли! В такую жару побежишь — солнечный удар схватишь! Да погоди ты, шельма, оступишься ведь! — крикнул Ханс ей вслед.

Но Милли не обернулась. Она бежала, не разбирая дороги.

****

Тук, тук, тук, тук.

Длинные пальцы лениво постукивали по столешнице. Выразительные суставы, изящное, но крепкое запястье, рельефные вены на тыльной стороне ладони — во всём сквозила аристократическая порода. Если бы не этот раздражающий звук.

Киллиан не выдержал и отложил перьевую ручку. Из-за бессонницы нервы были натянуты до предела, и малейший шум резал слух.

— Ваше Высочество, если вы явились без предупреждения, так озвучьте цель визита или ступайте обратно.

Энох, сидевший напротив Киллиана, наконец перестал стучать пальцами. Киллиан облегчённо выдохнул. Он попытался вновь сосредоточиться на документах, но…

— Это из-за Элисии.

Одно лишь имя рассеяло внимание. Взгляд его скользил по строчкам, но смысл не доходил до сознания.

— Она сказала, что мы просто забавлялись. Как заурядные любовники. Что наигралась — и теперь вернётся к мужу. Похоже, Элисия собирается сойтись с Домиником Пауэллом.

— И вы злитесь из-за этого?

— С чего бы мне злиться? Пусть даже она считала меня игрушкой для утех — мне всё равно.

— Тогда зачем вы это говорите?

Киллиан сжал виски. Головная боль, едва приглушённая лекарством, снова давала о себе знать.

— Просто никак не укладывается в голове. Элисия и Доминик Пауэлл под одной крышей… Мы ведь оба знаем, как сильно она его ненавидит.

— Видимо, решила отказаться от мести.

— Или просто не видит иного пути. Сдалась?

Киллиан крепко сжал губы. Пока он уговаривал императора отложить приговор Доминику, Энох уже донёс императору о том, что тот натворил с родом Ноктёрнов. Но без доказательств вины в убийстве приговор императора вряд ли изменится.

Если бы Киллиан и Энох не мешали Элисии, этого бы не случилось. Если она действительно отказалась от мести и решила вновь жить с Домиником, в этом отчасти была и их вина. Энох откинул голову назад.

— Я так не думаю. Она быстро привыкает к обстоятельствам, но в вопросе мести не пойдёт на компромисс. Она добьётся, чтобы Доминик расплатился, любыми доступными способами.

— Как вы себе это представляете? — хмуро спросил Киллиан.

— Этого я не знаю. Я не в силах понять, что у неё сейчас на уме.

Энох, глядя в потолок, вдруг скривился в усмешке.

— Кстати, сегодня ты эту фразу не скажешь?

— О чём вы?

— «Это не моё дело. От желания обладать можно легко избавиться».

Энох с издёвкой пародировал холодный, низкий тон герцога. Киллиан опустил покрасневшие глаза. Внезапно он почувствовал, как заболело плечо под рубашкой. Его рука оказалась в таком состоянии, что уже некуда было воткнуть нож для писем, поэтому он вынужден был признать: его чувства к Элисии не сводятся к простому собственничеству.

От этого ему стало только хуже. Вина за поступки, совершённые по собственной прихоти, обрушивалась на него бумерангом и пронзала сердце. Невозможность увидеть её, хотя он жаждал этого — новая, остро режущая боль — постепенно разъедала рассудок.

Состояние Киллиана было таково, что ему не удавалось думать нормально: он был измотан борьбой между раскаянием и болью, тоской и жгучим желанием. И в конце концов герцог решил открыться Эноху.

— Не знаю.

— Значительный прогресс. Думал, ты до самой смерти будешь называть это собственничеством.

— А вы, Ваше Высочество, сами ведь сказали, что я должен сдохнуть в одиночестве, так почему всё время приходите?

— Потому что, кроме тебя, мне не с кем говорить о ней.

Разговор прервался. В мыслях обоих мужчин в этот момент существовала лишь одна женщина — Элисия Ноктёрн. 

В тишине рабочего кабинета раздался стук в дверь.

— Войдите.

Вошёл дворецкий и почтительно склонил голову.

— Что там?

— Горничная госпожи принесла письмо.

Киллиан приподнял бровь.

— Кто?

— Личная горничная госпожи Элисии Ноктёрн, милорд.

Взгляды Киллиана и Эноха мгновенно встретились.

— И что? — глухо спросил Киллиан.

— Она отказалась проходить положенные проверки и настаивает, чтобы её немедленно впустили к вам. По правилам я должен её выставить, но решил сперва доложить вам лично…

— Приведите её.

Приказ прозвучал ещё до того, как дворецкий успел договорить. Тот спокойно склонил голову.

— Слушаюсь, милорд.

Через минуту в кабинет нерешительно вошла девушка. Киллиан часто видел её рядом с Элисией. Горничная выглядела испуганной и беспокойно косилась по сторонам, пока вдруг не заметила Эноха.

— О? Ваше Высочество, вы тоже здесь!

— Разве ты не говорила, что хочешь видеть меня, а не Его Высочество?

— Да, но… у меня есть кое-что для вас обоих, милорды.

— Что именно? — голос Киллиана прозвучал холодно, и девушка вновь съёжилась.

Немного помедлив, она достала из-за пазухи два письма и протянула их Эноху и Киллиану.

— Госпожа велела передать вам обоим.

Они не спешили разворачивать письма и лишь молча смотрели на них. Первым не выдержал Энох: сглотнув, он осторожно вскрыл конверт, который вызывал у него непонятный страх.

— Что за… это договор о передаче владения особняком?

Внутри не было письма. Это были документы, согласно которым Элисия передавала право собственности на дом Эноху — безвозмездно, при условии, что он не уволит прислугу. Зачем ей это? Сколько бы он ни перечитывал строки, смысл поступка Элисии ускользал от него.

— А что в вашем конверте, милорд? — спросил Энох.

— Оставшиеся инвестиции… и права на торговый дом «Ноктёрн». Она передаёт их мне, — ответил Киллиан.

Лицо Эноха сразу окаменело. Передать торговый дом Киллиану — это должно было произойти только после того, как всё закончится. Его голос стал низким и угрожающим.

— Где сейчас госпожа?

— Э-это… она недавно вышла. И, если честно, у меня на душе неспокойно, поэтому я пришла сюда, — ответила Милли дрожащим голосом.

— Что значит «неспокойно»? — Энох нахмурился.

Милли подробно пересказала всё, что произошло ранее. Пока она говорила, от Эноха и Киллиана исходило напряжение, острое, как лезвие ножа.

— Думаю, госпожа всё знала заранее. Не позволила мне идти с ней и… вела себя совсем не так, как обычно. Говорила так, будто мы больше не увидимся. К тому же она сейчас нездорова. Я боюсь, что ей станет ещё хуже.

Киллиан прищурился, вспоминая доклад, полученный несколько дней назад.

— Говорили, у неё боли в животе…

— Да, именно так сказал врач, но, по-моему, это не похоже на обычные боли. Они не длятся так долго, и от одного лишь глотка воды не рвёт.

— Блядь…

Энох не сдержался и выругался в полный голос. Слова Элисии о том, что она собирается жить с Домиником, были наглой ложью. Когда путь мести оказался отрезан, у неё остался только один способ заставить Доминика заплатить за содеянное. Она убьёт его, а потом покончит с собой. Больная, измождённая, но решившая всё закончить.

Энох поднялся.

— Я знаю, куда она отправилась. Если поедем верхом, мы успеем догнать. А вы, милорд, со мной?

— Прикажу подготовить лошадей.

Киллиан тоже поднялся, и оба вышли из кабинета.

— Подготовить самых быстрых скакунов!

— Слушаюсь, милорд!

Глядя, как сопровождающий стремглав мчится к конюшне, Энох тяжело выдохнул.

— Когда-то она сказала мне… что в её душе только сухие ветки.

— Правда?

— Сейчас эти ветки пылают. Ярко, неистово. Они стали топливом, которое помогает ей мчаться к концу. Мне страшно.

— Чего вы боитесь?

— Когда ветки сгорят дотла… что с ней станет? Когда сгорит всё до последнего, она подожжёт себя. Вот этого я боюсь. Что бы мы ни сделали — не остановим её.

Появился слуга, ведя двух лошадей — чёрную и белую, с мощным крупом и блестящей шерстью. Киллиан взобрался на чёрного жеребца и бросил коротко:

— Тогда нужно найти, чем заменить их.

— Что вы хотите этим сказать?

— Кто-то должен стать её топливом. Стать ветками, что не исчезнут, даже если будут гореть снова и снова.

Киллиан рванул поводья и пришпорил коня. За уносящимся вперёд чёрным жеребцом устремилась белая лошадь, на которой скакал Энох.