— Ваша Светлость.

Стоило Элисии заговорить, как Киллиан поспешно вложил меч в ножны и шагнул к ней. По одному его взгляду переодетые в слуг сопровождающие без лишних слов прикрыли собой окровавленное место происшествия.

— Элисия, я ведь велел вам не выходить.

 — Меня тошнило… открыла дверь. Наверное, стоило просто потерпеть.

 — Вам нехорошо?

 — Немного… уф!

Элисия прижала к губам бледную руку. Чёрт, надо было прибрать всё раньше. Киллиан с досадой щёлкнул языком, скинул пиджак и жилет, несмотря на летний зной, и, не расстёгивая пуговицы, разорвал рубашку. Пуговицы разлетелись в стороны, обнажив мощную грудь и туго сбитый пресс.

— Идите сюда.

Он притянул Элисию к себе. Уткнувшись лицом в его голую грудь, она наконец смогла глубоко вдохнуть. Когда он мягко провёл ладонью по её спине, напряжённые, худые плечи заметно расслабились. Киллиан коснулся губами её макушки и поднял взгляд.

На губах — перекошенная ухмылка, брошенная Доминику. Взгляд — как у хищника, беспощадный, с запахом крови. Графу показалось, будто невидимая рука сжала горло. Доминик невольно перестал дышать.

— Ваше Высочество, зачем держите его? Отрубите ему лодыжки.

Энох лениво отозвался:

 — Думаете, я не хочу? Просто сдерживаюсь — Элисии тяжело на всё это смотреть.

 — Если нож не вытаскивать, крови много не потечёт.

— Ваша Светлость!

Элисия схватила Киллиана за щёки, заставив встретиться с ней взглядом. Тяжёлая, холодная злоба в нём заметно растаяла, когда герцог увидел её лицо.

— Я больше не хочу видеть кровь.

— Вам не нужно смотреть, Элисия. Дальше мы сами разберёмся.

— Нет. Доминик — мой.

Киллиан приподнял бровь. Даже такого подонка она жалеет, потому что он её муж? Он не хотел позволять ей ни жалости, ни любви — ничто, обращённое к другому мужчине.

— Вам его жалко? Признайтесь. Увидели в таком виде — и сердце дрогнуло? 

— Доминика Пауэлла? Вы серьёзно? Меня не интересует судьба ни одного мужчины, кроме вас с его высочеством. Не испытывайте меня. Вы же знаете, где моё сердце.

Она сказала это холодным, ровным голосом, и всё же от него таяло сердце. Киллиан тихо сжал губы. Элисия поднялась на цыпочки и крепко укусила его за шею. Следом раздался шёпот: «Ещё раз, и я тебя проучу». Он выдохнул коротко, с приглушённым смехом.

— Наказание, от которого я не откажусь.

Он уткнулся носом в её шею, вдыхая до упоения знакомый аромат. Бушевавшая жажда и тревога притихли. Киллиан встретился взглядом с Энохом.

— Граф, сколько ещё собираетесь валяться в чужой спальне? Поднимайтесь.

— Ай! Больно! А-а-а-а!

Энох схватил Доминика за волосы и дёрнул вверх. От боли, будто кожу с головы содрали, тот вскрикнул и поспешно встал.

Он не понимал, что происходит. Ловушка ли это, или случайность? Что они успели услышать, чего добивается Элисия? Доминик шевельнул разбитыми губами.

— Ч-что привело Ваше Высочество и Вашу Светлость… сюда?

Всё ещё ищешь лазейку, чтобы улизнуть? Доминик вызывал у Эноха и смех, и невольное восхищение. Что ни говори — живучий, как паразит. Отвратительно, но впечатляет. Сдерживая усмешку, Энох ответил:

— Сэм рассказал.

— С-Сэм? Кто это вообще?

— Тот самый кучер, которым вы, граф, так презрительно помыкали. Он рыцарь из императорского ордена.

Этот придурок был рыцарем? В поношенной одежде, сгорбленный заика — как можно было хоть на секунду заподозрить в нём рыцаря?

Значит, они заранее расставили ловушку и просто ждали. А он попался в неё как последний дурак. Сколько именно они успели узнать, было непонятно, но то, что они слышали весь разговор с Элисией, — несомненно. У Доминика задрожали руки.

— Мы целую неделю ждали, чтобы поймать вас, граф. Уже думали, сегодня тоже впустую прождём, как вдруг на лестнице что-то скрипнуло. В доме, где ночью никто не ходит, если кто-то шумит — ответ очевиден.

— …То есть ступени специально не чинили.

 — Ошибаетесь. Мы специально сделали так, чтобы они скрипели.

И правда, в особняке аристократа лестница не могла просто так издавать звук — прислуга бы давно устранила это. Надо было не смеяться, а насторожиться. Осознав собственную тупость, Доминик прикусил щёку изнутри.

— В ванне должен был заняться вами я. Его Светлость побоялся, что не сможет удержаться и убить вас. Поэтому взялся за ваших людей — их-то можно было убивать сколько угодно. Те, что снаружи, — слуги на вид, но на самом деле сопровождающие великого герцога. Уже несколько недель по одному проникали в дом, переодетые. Сами знаете, граф, этих рыцарских псов хоть переодень — всё равно выдадут себя. Ну, кроме Сэма.

Так вот почему нигде не было видно рыцарей. Люди Киллиана вошли под видом прислуги, воспользовавшись беспечностью графа, не замечающего тех, кто его обслуживает.

— Граф, насколько же вы возбудились на Элисию, что даже не заметили, как ваших людей валят? Я ведь тоже слышал, как вы там стонали.

 — «Возбудился»?

Взгляд Киллиана упёрся в пах Доминика. Его член, так и не спрятанный после всей сцены, безвольно болтался наружу, теперь съёжившись ещё сильнее. Энох негромко постучал костяшками по макушке Доминика и прошептал ему на ухо:

— Впрочем, я понимаю. У меня самого так. Стоит только вдохнуть запах Элисии — и хуй встаёт, голова отключается. Но это не значит, что я тебя прощаю. Я не настолько великодушен, чтобы снисходительно смотреть, как кто-то липнет к моей женщине. Так что, может, уберёшь наконец эту мелкую, грязную штуку, пока я её к чёрту не отрезал?

Энох прищурился, уголки глаз чуть изогнулись. Доминик, краснея до ушей, торопливо застегнул брюки. Стыд душил, но сейчас было не время для вспышек.

Это ещё не конец. Рано сдаваться.

Даже если они и слышали разговор с Элисией — всегда можно всё отрицать. Сказать, что это ложь, что они втроём сговорились, чтобы добиться развода, а я просто попался в их ловушку. Доказать всё нетрудно: показать дворянам следы побоев, оставленные Энохом, — и они сразу встанут на мою сторону. Чем больше он думал, тем убедительнее казался ему этот план.

Когда Доминик наконец сумел взять себя в руки, Элисия подошла, прикрыв нос ладонью, и ловко сунула руку в карман его пиджака. Доминик дёрнулся, но ему не хватило сил, чтобы вырваться из хватки принца.

Элисия без труда вытащила кольцо и широко улыбнулась. От изломанной отчаянием женщины, что ещё недавно стояла перед ним на коленях, не осталось и следа.

Хитрая сука!

Доминик едва не сорвался на ругань, но сжал зубы. Да, я угодил в её ловушку, но решающих улик у неё всё равно нет. Даже если она заполучила кристалл Илленоа, без ключа-кода он бесполезен. Доминик выровнял голос:

— Я признаю, что занимался проституцией и брал незаконные заказы. Стыдно, страшно, но я всё осознал и решил покаяться. Так Элисия пострадает меньше. Я собирался сам пойти к Его Величеству утром. А сегодня пришёл сюда лишь затем, чтобы увидеть жену перед отъездом в поместье. Всё-таки мы супруги.

От его нагло спокойных слов Элисия рассмеялась. Он и словом не обмолвился о содеянном против дома Ноктёрнов. Всё с ним ясно, с этим тупым чудовищем: уверен, что у меня нет доказательств убийства, и собирается выкрутиться, заявив, будто мы втроём устроили заговор ради развода.

— Доминик Пауэлл, у меня для тебя две плохие новости. Первая — о кольце Илленоа.

 — Дорогая, что ты такое говоришь? Я не имею к этому кольцу ни малейшего отношения.

— Правда? А я ведь хотела сказать, что нашла код. Ну да ладно, тебе ведь, похоже, всё равно?

— Что? Т-ты… нашла код?

Элисия кивнула и подняла кольцо.

— И ещё кое-что. Это не кольцо Илленоа. Это кристальная сфера, сделанная точь-в-точь как оно. Всё, что ты говорил ранее, записалось сюда и станет доказательством того, что ты убил всю мою семью.

Глаза Доминика распахнулись. Побледневшее лицо застыло. Он судорожно заморгал, пытаясь изобразить улыбку.

— Д… дорогая, я… я вообще ничего такого не говорил…

— Не помнишь? Тогда послушаем вместе?

Элисия трижды постучала по сфере и произнесла:

— Э-ли-си-я.

Вспыхнул свет, и сразу после того, как сияние угасло, раздался голос Доминика. Его губы дёрнулись, искажаясь от ужаса.

— Звук записался просто великолепно. Я не зря тебя соблазняла.

— Соблазняла… меня?

— Тело дрожит от страха, но взгляд не опускается. Даже прося, нельзя быть жалким — тебе нужно чувствовать, что я уступаю, преодолевая унижение. Ты всегда теряешь контроль, когда я в белой комбинации. Тебя тянет растоптать, испачкать. Каждый раз, когда ты дарил мне белую комбинацию, меня прошибала дрожь, и я едва сдерживала рвоту.

С каждым её словом взгляды двух мужчин холодели. Но Доминику было не до того, чтобы следить за реакцией Киллиана и Эноха. Значит, Элисия всё знала? Знала и специально так поступила? Чтобы добыть доказательства?

— Я отлично знаю, что нужно делать, чтобы ты возбудился. Я прожила рядом с таким чудовищем восемь лет. Как я могла не понять? Даже не думала, что ты купишься так быстро. Думала, придётся постараться, а оказалось — всё куда проще. Даже скучно стало.

Элисия подошла ближе. Карие глаза Доминика метались, теряя фокус. Она всмотрелась в их глубину, впечатывая в его роговицу хаос отчаяния, страха и безысходности.

— Я ведь говорила: чего бы ни стоило, я спущу тебя на самое дно ада. Ради этого могла хоть сто раз отсосать твой грязный хуй. Но спасибо, что сам всё выложил. А то ты стал таким омерзительным, что у меня уже плохо получалось изображать терпение.

Глаза Доминика налились безумным блеском. Элисия наклонилась почти вплотную и прошептала:

— Не думай, что всё кончено. У меня для тебя ещё много подарков, Доминик.

— Ты… ты, грязная тварь! Шлюха! Думаешь, можешь меня обмануть?! Меня?! С чего ты решила, что уйдёшь от меня?! Ты моя! Я твой муж, слышишь?! А-а-а-а-а-а! 

Энох ударил его по затылку. Доминик рухнул как мешок. Рот уродливо перекошен, из уголков сочится пена, глаза открыты, но взгляд стеклянный. Он не потерял сознание, но лучше бы потерял. Между его судорожно дёргающимися ногами расползлась лужа мочи с едким запахом.

— Сука, ну и зрелище, — пробормотал Энох.

— Тьфу, — поморщился Киллиан.

Оба синхронно нахмурились и подняли Элисию, укрыв в своих руках. Она, спрятавшись от вони за их плечами, продолжала смотреть на Доминика.

Ни капли жалости. Хоть и прожили восемь лет вместе. Напротив, ей приходилось сдерживать смех, рвущийся изнутри. Когда я в последний раз ощущала такое блаженство? Всё тело звенело, пронизанное восторгом.

Наконец-то чудовище поймано.

Холодное лицо, до сих пор безмятежное, медленно расцвело. Улыбка её была прекрасна и жестока, как цветок, напитавшийся кровью.