— Принимает пищу дважды в день — утром и вечером. Ест очень мало, десерты пропускает. Похоже, последствия травмы всё ещё дают о себе знать. В последнее время часто жалуется на боли в желудке, нередко вовсе отказывается от еды. До полудня не выходила из спальни, после обеда взяла напрокат карету и выезжала в город. Посетила врача, затем аптекаря и сразу вернулась домой. За весь вчерашний день посетителей не было.

Докладывая о распорядке Элисии, слуга с опаской наблюдал за лицом Киллиана.

— Что касается Доминика Пауэлла, — продолжил он, — ничего особенного. Но дворецкий действует довольно активно. Кажется, он регулярно встречается с управляющим поместьем. И недавно в монастыре, расположенном на землях Пауэлла, были замечены посторонние.

Киллиан откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Со стороны можно было подумать, что он спит, но слуга знал лучше любого: это лишь видимость.

В последнее время Киллиан почти не спал. В спальню он вовсе не заходил — сутками просиживал в кабинете, утопая в бумагах, будто одержимый работой. Если вдруг выдавалась хоть минута покоя, его мрачное, подавляющее присутствие было столь ощутимо, что слугам приходилось придумывать себе дела, лишь бы не стоять без дела.

— В-всё, доклад окончен, — слуга сложил бумаги и вытер пот со лба. Несмотря на то что отчёт был завершён, стоять следовало, пока Киллиан не разрешит уйти. — Г-господин… — выдавил он наконец.

Киллиан медленно приоткрыл веки. Сероватые, налитые кровью глаза скользнули в его сторону. От этого взгляда у слуги похолодело в ногах, он судорожно сглотнул.

— С-сигарета, милорд… боюсь, вы обожжётесь…

Между пальцами Киллиана тлела сигарета — от неё остался лишь фильтр. Судя по длине, он уже должен был обжечься, но Киллиан только безучастно смотрел на неё, словно видит впервые и не понимает, как она туда попала.

Киллиан внезапно сжал сигарету голой рукой. От звука, с каким горящий уголёк впился в кожу, у слуги пробежали мурашки. В воздухе тут же повис странный запах. Лицо слуги исказилось, будто он вот-вот заплачет.

Герцог бросил смятый окурок на ковёр. Казалось, боли он вовсе не чувствует — даже бровью не повёл. Холодно глядя на обожжённую ладонь, он произнёс:

— Причина визита к врачу.

— По словам врача, обычная боль в животе, ничего серьёзного.

— А что она купила у аптекаря?

— Майм. Закупилась сразу на три месяца.

— Майм? — брови Киллиана едва заметно дрогнули. — Разве не говорили, что у неё никого нет?

— Д-да, но… на днях госпожа всё же встречалась с сэром Шартманом.

— Почему об этом не было доклада?

— В тот день, когда она виделась с ним, вы же сами, эм… следили за… то есть наблюдали за госпожой, сэр! Я подумал, что вы уже всё знаете! Прошу прощения!

Слуга не решился добавить, что тогда не вошёл в здание управления, где она встречалась с Шартманом, — слишком было рискованно. Поэтому он и не знал наверняка, с кем именно она виделась. Киллиан медленно постучал пальцем по столу.

— Шартман, значит… — протянул он.

Слуга резко опустил голову. В спокойном голосе Киллиана слышалась такая угроза, будто он размышляет, как именно убить Шартмана — порвать на куски или сжечь заживо.

— Это всё, что удалось узнать о монастыре?

— Ч-что? А, д-да! В монастырь трудно проникнуть, милорд. Сёстры-монахини не поддаются на уговоры, и подкупить их почти невозможно.

— Подкупи настоятельницу. Не бывает священников, которые отказываются от пожертвований.

— Будет исполнено.

— Убирайся.

— Слушаюсь!

Когда слуга вышел с видом человека, чудом оставшегося в живых, Киллиан всё ещё не отрывал взгляда от своей ладони.

Ожог не болел. Кожа перестала ощущать что-либо, словно это была не его рука. Киллиан большим пальцем размазал вздувшийся пузырь, затем машинально открыл ящик стола и достал мазь для ожогов. Выдавил немного прямо на ладонь, размазал без всякого внимания и вдруг замер.

— Больно?

— Нет. Горько.

— Потерпи.

(прим. пер. не помню главу, но это диалог Киллиана и Элисии, когда он ее избитую лечил у себя дома, после рукоприкладства Доминика)

Киллиан высунул язык и провёл им по ладони. Как тогда, когда пробовал мазь, которой смазывал губы Элисии. Желтоватая мазь растаяла на языке и исчезла. Вкус отсутствовал. Совсем. Это была та же самая мазь, но теперь она ничего не напоминала. Значит, внутри него что-то уже сломалось.

Он прижал пальцы к пульсирующим вискам. В последнее время он совсем не спал. Стоило закрыть глаза — и перед ним возникал образ падающей на клумбу фрезий женщины. Её губы, шепчущие «прости». Капли алой крови на жёлтых лепестках. Лицо, бледное, как у мертвеца.

— Ху… Похоже, придётся попросить снотворное.

Впрочем, это состояние не продлится долго. Просто он никогда раньше не желал никого так яростно. Никогда не чувствовал себя настолько неуравновешенным. Никогда прежде его не бросали. Потому и тяжело. Сейчас кажется, что без неё он не сможет, но со временем это пройдёт: страсть притупится, он снова станет прежним — холодным, собранным.

Нужно только продержаться до того момента. Женщина забудется быстро. Тем более та, что ненавидит меня настолько, что предпочитает смерть. 

Холодно рассудив, Киллиан взял со стола уже просмотренные бумаги. Он перечитывал их вновь и вновь лишь бы занять руки, иначе пришлось бы снова бороться с непонятным, мучительным порывом.

— Подождите, Ваше Высочество! — донёсся голос слуги из коридора, затем без предупреждения дверь кабинета распахнулась, и, не стесняясь формальностей, ввалился Энох Лиам Ловбрайт, плюхнувшись на диван. 

— Доминик Пауэлл собирается заточить Элисию Пауэлл в монастырь.

— Да? — отозвался Киллиан, не проявив и тени удивления.

— Почему вы так спокойны? — нахмурился Энох.

— Какую реакцию вы от меня ожидаете? Разве это ещё касается меня? — холодно ответил Киллиан.

Энох криво улыбнулся. 

— Странно. Я помню, великий герцог говорил, что предпочёл бы привязать, пусть даже она будет рыдать, чем отпустить. Не помню, чтобы вы так легко сдавались.

Киллиан закурил. Сигарета зашипела.

— Мы во многом похожи, — сказал он спокойно, — но есть одно отличие. Ваше Высочество обычно пристаёт к тем, кто от него отказывается, а я — нет. Когда у меня начинает умирать собственническое чувство, я просто одним махом убиваю его в себе.

— Ха! Тогда зачем вы помешали её плану? — взорвался Энох. — Хотите сказать, что ради такой ничтожной привязанности вы предали её доверие и заперли?

— В тот момент я просто так хотел, — спокойно ответил Киллиан. — Хотел удержать рядом, даже если бы она вырывалась.

— То есть, — протянул Энох, — великий герцог поддался сиюминутному порыву, предал Элисию, а потом понял, что это всё не стоило таких страстей. И теперь — пусть она идёт к чёрту, раз не хочет быть рядом, да?

— Угадали. Объяснять не люблю, но вы справились за меня.

Энох без сожаления поднялся с дивана.

— Отлично. Я ведь пришёл сюда не потому, что мне нужна твоя помощь.

— Тогда зачем?

— Хотел дать тебе шанс. Даже у полного придурка, не понимающего, что происходит, шанс должен быть, верно?

— Следите за языком, Ваше Высочество, — тихо сказал Киллиан.

— Следить за языком? Да нахуй твои границы. — Энох со злостью выругался, опёрся ладонью о стол и в упор посмотрел на него. — Скажи, герцог. Ты ведь уже перестал получать отчёты о её распорядке дня, да?

Киллиан промолчал.

— И подглядывать больше не ходишь? Зачем, ведь собственническое чувство ты, вроде, «убил». Не станешь же вести себя как жалкий, навязчивый ублюдок, верно? Забавно, — усмехнулся Энох. — Мой рыцарь, который сейчас внедрён в дом Пауэллов, сообщил, что ты подкупил несколько слуг. Наверное, он ошибся? Ха, чёртов лицемер. Прежде чем строить из себя равнодушного, разберись, что происходит. Извини, герцог, выходит, я тебя неправильно понял.

Киллиан не проронил ни слова.

— Ах да, — добавил Энох, с усмешкой. — Ты ведь в курсе, что Элисия встречается с Шартманом? Этот ублюдок хвастается всему управлению, что собирается ужинать с ней. Хотя… тебе, конечно, теперь всё равно, да?

Киллиан не ответил. Ибо всё, о чём говорил Энох, было правдой. Он по-прежнему получал ежедневные отчёты о её делах, недавно сам наблюдал за ней тайком и действительно подкупил нескольких работников в доме Пауэллов. А вот имя Шартмана ему даже слышать было невыносимо.

— Тогда объясните, — Энох сжал губы, — почему вы попросили императора отложить официальное решение по делу Доминика Пауэлла? Говорят, это вы его убедили.

— А разве не вы сами уговаривали Его Величество не снимать обвинения, хотя доказательств убийства не было? — спокойно ответил Киллиан.

— Потому что я люблю её. И потому что жалею о том, что сделал. А вы утверждаете, что всё это вам безразлично, не так ли?

— Я просто… — начал Киллиан, но осёкся.

Энох отнял руку от стола и выпрямился.

— Всё ясно. Если даже после этого до тебя не доходит, то грош тебе цена. Элисию я сам защищу. А ты живи так, как живёшь, и подохни в одиночестве. Там твоё настоящее место.

Киллиан молчал.

— И, кстати, — добавил Энох, бросив на него презрительный взгляд, — если будет свободная минута, загляни в зеркало. Рожа у тебя просто отвратительная.

Он развернулся и ушёл без колебаний. Киллиан, глядя на его безупречно выправленную спину, ощутил странное, унизительное чувство поражения.

Если бы только можно было вернуть всё назад. Вернуться в то время, когда он ещё не знал Элисию. До того, как впервые испытал ревность, желание обладать. До того, как позволил себе стать слабым, ведомым чувствами.

На самом деле он и работал, как безумный, именно из-за этого. А если пойти к ней? Вернуть силой? Пусть кричит, плачет — запереть в отдельном доме, заколотить все окна, не выпускать ни под каким предлогом. Чтобы избавиться от этих мыслей, оставалось только закапываться в работу.

Но никакая работа не могла вытеснить её из головы. Киллиан боролся с навязчивыми порывами каждый час — и каждый час проигрывал. Единственное, что удерживало его от поступков, — её последние слова.

«Прости».

Смешно, но именно этого он боялся больше всего. Боялся, что если снова появится перед ней, она и вправду убьёт себя. Одна только мысль об этом заставляла сердце замирать, и он не мог сделать ровным счётом ничего.

Но всё же сейчас она жива. И этого хватало, чтобы дышать. Раз в день он слушал отчёты о её распорядке и мог продолжать существовать. Когда же становилось совсем невыносимо, он прятался в тени и наблюдал за ней издалека. Так он оправдывал себя, день за днём балансируя на краю безумия.

Сигарета, незаметно догорая, обожгла пальцы, но боли он не почувствовал. Границы ощущений стерлись — и порой он не знал, что перед ним: сон или явь.

А вдруг это всё мне приснилось? Может, дни, проведённые с Элисией, были лишь сном, а на самом деле я всегда сидел здесь, один, в пустом кабинете, заваленном бумагами?

Киллиан закатал рукав. Рука, некогда вся в следах её зубов, теперь была покрыта глубокими, грубыми порезами. Каждый раз, когда шрамы от её укусов бледнели, когда воспоминания становились туманными, как сон, он наносил себе новые раны. Иначе не мог убедиться, что всё ещё жив.

Он взял лежавший на столе нож для бумаг и медленно вонзил лезвие в предплечье. Металл вошёл в плоть, перерезав выступившую вену. Кровь потекла струйкой, пропитывая документы алыми разводами. Киллиан посмотрел на рассечённую кожу и слабо улыбнулся. След от неё вновь ожил, но этого хватит надолго.

Нож выпал из руки и упал на пол. Киллиан закрыл лицо окровавленной ладонью.

— Что же ты со мной сделала, Элисия…