Тяньцюань давно уже привыкла к своим недугам: знала, что боль, как бы невыносима она ни была, держится не дольше получаса. Лежа на облаке, она пыталась выровнять дыхание, усмирить внутренние потоки и хоть немного ослабить это чувство, будто сердце вырывают живьём.

Облако медленно плыло, покорно унося её в полусне. В зыбком пространстве между явью и забытьём мелькали и таяли обрывки воспоминаний, хранимые самой глубиной времени.

Постепенно боль отступила. Когда Тяньцюань открыла глаза, то обнаружила, что облако зацепилось за угол покосившейся крыши старого дома. Разумеется, ни одна тучка не может застрять в черепице — это просто её собственные мысли направляли его и выбирали конец пути.

Древний дом давно обветшал: половина крыши обвалилась, стены осыпались, а между плитами во дворе и в комнатах пробивалась дикая трава.

Облако рассеялось, и Тяньцюань мягко ступила в бурьян. Ночные насекомые продолжали стрекотать, словно и не заметили незваной гостьи. Волнение, переполнявшее её ещё в пути, осело и исчезло, будто песок сквозь пальцы. Душа словно опустела. Она огляделась на развалины вокруг — и сердце сжалось от тоски.

Когда-то здесь, на склоне горы, стояла школа. У подножия бамбуковой рощи звучали юные голоса, слышался весёлый смех и звонкое чтение вслух.

Именно здесь она впервые встретила Шао Вэйли, того самого мальчика с картины. Здесь всё и началось. До бедствия, что позже назовут Нашествием демонов-миражей, оставалось ещё пять лет. До битвы на Земле миражей — десять. В те времена о самом существовании подобных тварей, как "демон-мираж", знали считанные единицы, и никто не мог предвидеть, что беда уже таится в тени, готовясь прорасти.

Тогда Тяньцюань ещё не заняла место среди бессмертных. Она была всего лишь маленькой лисой-духом, скитавшейся по миру. А Шао Вэйли — простым учеником из Академии Ишань.

Свой человеческий облик Тяньцюань обрела в триста лет. Но прямота и беззаботность её характера словно отпечатались и на её внешности: выглядела она как девчонка лет четырнадцати-пятнадцати, с очень милыми чертами лица. Бесило лишь то, что в человеческом виде её проклятые кудри никуда не делись.

Эта кудрявая лиса была единственной из своего рода, кому удалось обрести сознание и превратиться в духа. Наставников у неё не было — никто не подсказал, что делать дальше, и в новой жизни она чувствовала себя потерянной.

Скитаясь по миру людей, она шаталась по рынкам в маленьких городках, то воруя, то попрошайничая, лишь бы набить живот. За это её часто гнали прочь, кричали и даже били, обзывая "маленькой оборванкой". Всё это было унизительно и скучно, и она начинала думать: быть духом ничуть не лучше, чем снова стать простой лисой.

И вот однажды, услышав, как сказитель рассказывает историю о том, как дух или бродячий призрак соблазнил учёного юношу, она вдруг словно прозрела. Сердце так забилось, что в ладони лопнул только что украденный мясной пирожок. Так она нашла свою цель в жизни духа.

Как же иначе? Для лисы-духа самое главное — соблазнять учёных!

Пока рассказчик пил чай, она подскочила к нему и, задрав грязное личико, заискивающе спросила:

— Господин, вы не знаете, где можно найти учёного юношу?

Сказитель усмехнулся:

— Учёных юношей? Их, конечно, больше всего в Академии Ишань.

— А где эта Академия?

— Выйди за город и иди на юг, двадцать ли. Увидишь на склоне горы здание с белыми стенами и тёмной черепицей — это она, — ответил он, пригубив чай. — Но зачем тебе, маленькой оборванке, это знать? Он поднял глаза — а девчонки уже и след простыл.

Сказитель протёр глаза и пробормотал:

— Померещилось? Или у этой оборванки и вправду позади словно какой-то лохматый комок болтался?..

Тем временем маленькая лиса бежала со всех ног. От возбуждения у неё выскочил хвост, и она судорожно заталкивала его под одежду. Цель была ясна: Академия Ишань!

Бежала до темноты, пока наконец вдали не показалась гора, а на её склоне — несколько зданий с белыми стенами и тёмной черепицей. На фоне зелёных гор и бамбука они выглядели изысканно, словно картины, написанные тушью. Пока лисий дух скакала вверх по склону, в небе медленно поднималась полная луна.

Подойдя к закрытым воротам, она ткнула пальцем в табличку с могучими иероглифами и вслух прочитала по слогам:

— И-Шань-А-ка-де-ми-я. Значит, это и есть оно!

Слова были правильные, только вот порядок она перепутала. Ведь читать она не умела.

Внутри всё было тихо. Лисица легко перемахнула через стену и притаилась. В одном окне горел свет: кто-то, несмотря на поздний час, продолжал учёбу. Она заглянула внутрь. За столом сидел худощавый мальчик в синем ученическом одеянии, лет четырнадцати-пятнадцати. Он склонился над книгой, увлечённо читая. Глаза лисьего духа загорелись ярко-зелёным — это и есть тот самый "учёный", о котором говорил сказитель?

Она быстро пригладила своё платье, сотканное из алой лисьей шерсти, пригнула веточку, что изображала у неё в волосах шпильку, пытаясь удержать непокорные кудри, и спрыгнула со стены прямо к окну.

— Эй! — окликнула она.

Учёный юноша вскинул голову. В лунном свете у окна стояла девчонка в красном платье, вся грязная, с копной непослушных кудрей. Она подпёрла щёку рукой и с улыбкой смотрела на него.

Мальчишка растерянно замер, а потом спросил:

— Ты... откуда взялась?

Брови маленькой лисы тут же недовольно сдвинулись. Не те слова! Разве он не должен был сказать: "Как получилось, что в такой поздний час девица оказалась здесь одна?"

Ну да ладно... Сойдёт и так. Она лукаво подмигнула и торжественно произнесла заученную фразу, которую шептала себе всю дорогу:

— С малых лет я питаю любовь к книгам и чернилам. Услышав, что благородный господин один здесь предаётся учёбе, осмелилась прийти составить ему компанию.

Учёный: "..."

Лиса: "..."

Стоп... а где же "великая радость", которую он должен был сейчас изобразить? Почему лицо его такое спокойное? И... и что дальше-то? Когда сказитель дошёл до этого места, она так завелась, что отвлеклась, и не запомнила, что было дальше. Так они и сидели, растерянно уставившись друг на друга.

Долгое молчание нарушил сам учёный юноша:

— Ты... проголодалась?

В одно мгновение вся её напускная "роль" осыпалась прахом.

— Ага, точно! — засияла она. — Целый день бегала, очень хочется есть.

— У меня есть один холодный маньтоу. Если не побрезгуешь...

Лиса взглянула на булочку и тут же скривилась, не скрывая отвращения:

— А мяса нет?

— ...Прости. Нет.

— Ладно, ладно, сойдёт и так! — она легко перепрыгнула через подоконник внутрь и тут же протянула свои грязные лапки к маньтоу.

Юноша остановил её:

— Сначала вымой руки.

Она сунула ладони в таз с водой, поболтала и тут же вытащила обратно. Ещё лисицей она была неряхой, и, приняв человеческий облик, привычек не изменила. Он нахмурился, поймал её руки и снова опустил в воду. На этот раз принялся сам тереть ей пальцы, счищая въевшуюся грязь, к концу мытья вода в тазу почернела.

А потом он и вовсе взялся за её лицо: омыл, аккуратно вытер полотенцем каждую каплю. Когда он убрал ткань, перед ним предстало чистое и белое личико.

— Вот так, гораздо лучше, — сказал он мягко, и его улыбка вдруг стала удивительно тёплой.

Лиса вырвала булочку и принялась уплетать, так, будто не ела целую неделю.

— Как вышло, — тихо спросил он, — что в такой поздний час ты одна бродишь здесь? Почему не вернёшься домой?

О! Эти слова наконец хоть как-то совпадали с репликами сказителя! Вот оно, пошло как надо!

Её глаза загорелись, щёки, набитые булочкой, раздулись, и, едва прожёвывая, она поспешно подхватила заученную фразу, бормоча невнятно, с полным ртом:

— С малых лет я питаю любовь к книгам и чернилам...

Но учёный юноша перебил её:

— У тебя... есть родные?

Эта фраза мгновенно выбила её из роли. Лиса пожала плечами и небрежно ответила:

— Все мои родные давно умерли.

Старшие из её рода давно ушли, а у живших потомков с ней была пропасть в поколениях, с ними и поговорить-то было не о чем. Потому она и скиталась в мире людей.

Мальчишка же понял всё по-своему: решил, что перед ним сирота, потерявшая всех родных. И чем более равнодушно она говорила о своей участи, тем сильнее сжималось его сердце от жалости.