1

Юзуки доставили в одну из варшавских больниц на скорой помощи.

Кроме меня, в машине находились мужчина и женщина, по видимости, имеющие отношение к руководству больницы.

Пока Юзуки осматривал врач, всё моё внимание было сосредоточено на статуе Христа в холле больницы. Чуть позже прибыли Ранко-сан и Соскэ-сан. Похожи, они ехали следом за нами. Мы с ними обменялись недоуменными, растерянными взглядами, и не сказали друг друга ни слова.

К нам вернулась Юзуки. Поверх красного платья на неё было накинуто пальто. Она по-прежнему сильно плакала.

— Якумо-кун! Якумо-кун!..

Я обнял Юзуки и посмотрел на её родителей через плечо. Они выглядели неописуемо обиженными и опустошёнными. Юзуки полностью их проигнорировала и в одиночестве пошла к выходу. Пока меня не было рядом, их отношениях стали хуже, гораздо хуже, чем я мог себе представить.

Прежде чем выйти на улицу следом за Юзуки, я решил рассказать им. Они заслуживали знать правду.

— У неё Хлоридная болезнь…

Ранко-сан прикрыла рот рукой. Рот Соскэ-сана, наоборот, открылся.

Я побежал за Юзуки.

2

Она сидела на кровати гостиницы и плакала. Это продолжалось уже целую вечность. Я сидел рядом и гладил её по спине.

Мы не обменялись ни единым словом. Да и какие слова были бы уместны в такой ситуации? Она была в шаге от величайшего момента своей жизни, а потом… Ей сказали, что она превращается в соль и жить ей осталось около года.

Меня охватило неверие. Это что, чья-то злая шутка?

Она проплакала до трёх часов ночи, а потом рухнула на кровать, как марионетка, которой обрезали нити.

Беспокоясь, я проверил её дыхание и пульс, но всё было в порядке. Я поправил её положение во сне, чтобы на следующий день у неё не болела шея, и уселся на диван.

Немного погуглив, я узнал, что это происшествие вызвало в сети огромный резонанс. У Юзуки отвалился палец в прямом эфире: слишком много людей стали свидетелями этого события, чтобы его было возможно скрыть. «Хлоридная болезнь», о которой раньше знали единицы, стала предметом обсуждений по всему миру.

Разумеется, этот фрагмент был вырезан из официальной записи трансляции, но нашлись люди, которые успели его сохранить и выложить в Интернет.

Что такого интересного в том, как умирает другой человек?!

Я отложил телефон и посмотрел на её палец. Он лежал на столе, завёрнутый в ткань. Я слегка приоткрыл её. Примерно две трети пальца уже превратилось в мелкую соль, из-за чего оставшийся фрагмент плоти выглядел ещё более гротескно. В ужасе, я быстро завернул его обратно.

Я подумал о маме.

Меня начала одолевать сонливость, но я продолжал из последних сил поглядывать на Юзуки, надеясь, но она не покончит с собой.

3

На следующий день объявили результаты Международного конкурса имени Шопена. Переломный момент в жизни пианиста, когда он должен был оказаться в ореоле почестей и славы и стать мировой знаменитостью…

Мы не стали смотреть результаты. Проснувшись, Юзуки села на кровать, даже не потрудившись включить свет. Мы сидели вдвоём в полумраке. Много позже до нас дошла информация, что она получила специальный приз, удостоившись восторженных отзывов жюри и зрителей.

Юзуки молчала. Она не плакала и не улыбалась. Она лишь моргала через равные промежутки времени и изредка поглядывала на свою левую руку.

Мы сели на вечерний рейс до Милана. Полёт продлился два часа. Я не мог выносить тишину и несколько раз обращался к Юзуки, но она отвечала невнятно и безучастно.

Из аэропорта Мальпенса[1] я вызвал такси до дома Юзуки. Он представлял собой красивое здание с белыми стенами и стильной зелёной балюстрадой на балконе. Как для одного человека, её квартира казалась даже слишком просторной. В отдельной комнате стояло фортепиано.

Юзуки сняла пальто и вошла в комнату. На рояле я заметил знакомую куклу Анпанмана. Юзуки спокойно прошлась по ней глазами, опустила взгляд на чёрно-белые клавиши и разрыдалась.

Она плакала три дня и три ночи.

Я и сам не знал, как жить дальше, но продолжал держаться ради Юзуки. Не придумав ничего лучше, я пошёл и магазин, купил продуктов, приготовил какое-то блюдо по рецепту, найденному в Интернете, и принёс его в комнату Юзуки.

— Прости, я не хочу есть.

Она не ела два дня, но, даже спустя столько времени, по её щекам продолжали течь густые, как растаявшая синяя краска, слёзы горя. Я подумал, что скоро Юзуки зальёт ими всю комнату, превратив её в синее море, в котором утопит рояль, куклу Анпанмана и себя саму.

Из-за пустого места, где раньше был её палец, внутри меня расцвело нечто невероятное. Пытаясь как-то избавиться от этого чувства, я съел все остатки еды, даже то, что предназначалось Юзуки, из-за чего меня начало тошнить.

На третий день она съела несколько нарезанных апельсинов. Под глазами у неё были тёмные круги, как будто их пропитал цвет печали. Но Юзуки по-прежнему отказывалась от обычной еды.

— Спасибо… Якумо… кун… — сказала она и снова начала плакать.

В полночь… Я проснулся от звуков фортепиано.

Юзуки постукивала по клавиатуре. Мой сонный мозг достал откуда-то из глубин воспоминания об африканском слоне. Мать-слониха умерла и лежала на земле, стадо медленно уходило от неё прочь. Слонёнок, не понимая, что произошло с его матерью, прощупывал её тело хоботом, словно говоря: «Проснись уже».

Тинь. Тунь. Бессвязные горестные ноты заполонили комнату.

По мере того, как сон покидал моё сознание, звук её плача приближался всё сильнее. Вдруг я заметил, что рояль пронизан ненавистью, той, которая является противоположностью любви. Она посвятила свою жизнь фортепиано и была вознаграждена, но в один момент всё рухнуло, и любовь превратилась в ненависть. Я чувствовал её желание разбить клавиатуру рояля каждый раз, когда она поднимала руку. Но как она могла? После всех часов, проведённых в молитве, всех часов, проведённых в мечтах? Звуки нот были её Плачем.

— Не оставляй меня. Не оставляй меня одну, — умоляли они.

4

Утром четвёртого дня я проснулся от приятного аромата и увидел, что на обеденном столе выстроились тарелки.

Заглянув на кухню, я обнаружил, что она нарезает что-то ножом в привычном, ностальгическом ритме. Туд-ток-ток-пок-ток-ток. На Юзуки был зелёный фартух, волосы завязаны в хвост. Я мог видеть линию её сверкающей белой шеи. Она поставила на стол ещё одну тарелку.

Я наблюдал за её действиями в оцепенении.

— Доброе утро, Якумо-кун.

Завидев меня, она мило улыбнулась. Тёмные круги под её глазами исчезли.

Юзуки жестом указала на стол, который был заставлен различными яствами, и я послушно сел. Идеально поджаренный хлеб, консоме[2], капрезе[3], яичница с беконом, апельсиновый сок… Яркие, яркие цвета, которые заставляли задуматься, куда подевалась вчерашняя синева грусти.

— Приятного аппетита.

Завтрак был простым, но очень вкусным. Юзуки тоже хорошо поела.

Она спросила, чем я занимался эти три дня.

— Ничем, если не считать неудачных попыток что-то приготовить, — ответил я.

Она захихикала, откинув голову назад, после чего выпила сок и вернулась к трапезе. После завтрака она собрала посуду и вымыла её.

— Слушай, Якумо-кун, разве подающие надежды писатели вроде тебя не должны посвящать всё своё время писательству? — сказала она, прогнав меня за компьютер, а сама занялась уборкой комнаты.

Мне показалось, что я услышав звук чего-то измельчаемого, после чего в комнату проник приятный аромат. Вскоре дверь со щелчком открылась, и в комнату вошла Юзуки.

— Молодец, — сказала она и с лёгким стуком поставила на стол чашку кофе.

Я сделал глоток. Кофе был вкусным.

Когда я вернулся к набору текста, мне пришло сообщение. Оно было от Фуруты.

>> Якумо-кун, что-то в последнее время от тебя ничего не слышно.

В моей голове промелькнули воспоминания обо всём, что я успел пережить за последнее время, но я сразу же избавился от них.

>> Всё как обычно, я продолжаю писать, — ответил я.

>> Может, тебе попробовать просто написать что-нибудь?

Как обычно, он вбросил предложение, лишённое всякого контекста. Я фыркнул и напечатал ответ:

>> Что вы имеете в виду?

>> Выбрось из головы все мысли. Пиши о чём хочешь. Возможно, это именно то, что тебе нужно.

>> Пожалуйста, довольно этих двусмысленных формулировок. Вы что, гадалка? «Писать о чём хочу»? Это слишком расплывчато. Я не могу ничего придумать.

>> Правда? Зато я могу!

>> И это?..

>> Сиськи! Мне нравятся сиськи!!!

Это человеку в самом деле под 40?

5

Вечером мы с Юзуки смотрели «Новый кинотеатр «Парадизо»[4].

Следующие абзацы могут содержать спойлеры, поэтому, если вы ранее не видели фильм, посмотрите его, прежде чем продолжать читать. Это шедевр. Лично я рекомендую смотреть театральную версию, а не полную.

Конец фильма. Главная героиня смотрит запись фрагмента с любовной сценой, который был вырезан из киноленты, и одновременно смеялась и плакала от ностальгии по прошлому. Эта красивая картина вызвала слёзы у нас обоих. Фильм закончился, и пошли титры. Тёмная комната была освещена лишь синевато-белым светом телевизора. Мы смотрели друг на друга в полумраке.

На её глазах снова были тёмные круги. Она хорошо скрыла их косметикой.

Мне показалось, она заметила, что я увидел круги сквозь макияж.

— Знаешь, у Киёко Танаки обнаружили болезнь соединительной ткани, когда ей было около тридцати. С тех пор она не могла играть на фортепиано. В интервью она говорила, что из-за симптомов чувствует себя так, словно её всю режут маленькими ножичками. Но она стойко продолжала заниматься с учениками и держалась до самого конца… Я решила последовать её примеру. Я больше не буду тратить время на слёзы и проживу отпущенные мне дни как можно лучше.

Юзуки снова удивила меня своей невероятной силой. Даже оставшись без пианино, она решила заполнить ужасную, лишённую музыки, тишину собственной жизненной энергией.

Пока я молчал, не зная, что сказать, она продолжила:

— Якумо-кун… Ты уже целовался?

Мои плечи дёрнулись, и я удивлённо взглянул на Юзуки. Она смотрел на экран телевизора, по которому добегали последние титры. Скорее всего, она задала свой вопрос из-за той сцены с поцелуем под дождём в самом конце.

— Н-нет.

— Я тоже, — её ответ был отрывистым, неуверенным и немного нервным. — А хочешь?

— Не то чтобы… Но…

— Значит, не нужно заставлять себя, — её левая бровь дёрнулась. Фильм закончился. — Тогда я пойду спать. Спокойной ночи.

Она встала, пошла в ванную, почистила зубы, и, не принимая душ, забралась в постель.

6

Так продолжалось наше странное сожительство в Италии.

В декабре к нам приехал кинорежиссёр. Его звали Дэниел Миллер. Он выглядел довольно комично: невысокий, крепко сложенный, с волнистыми каштановыми волосами и бакенбардами, переходящими в роскошную бороду. Он был одет в стильный серый пиджак, под которым виднелась футболка с изображением Супермена.

Режиссёр прибыл в сопровождении ассистентки – длинноногой латиноамериканской красавицы. Она была выше его, но всё равно носила каблуки, как будто желая подчеркнуть разницу в росте. Её тёмные волосы были завязаны в тугой пучок, а крупный нос делал её похожей на ведьму. Длинные ресницы девушки были словно созданы для того, чтобы привлекать внимание, и, вместе с избытком теней для век, делали её чем-то похожей на Клеопатру.

Пока Юзуки завела с ним разговор на беглом английском, я занялся приготовлением чая, положив в чашку пакетик с дешёвым зелёным чаем, какой обычно можно встретить в Японии в любом магазине.

Тем не менее, Режиссёр пил его с огромным удовольствием.

— Я люблю японский чай! — воскликнул он.

Клеопатра мягко улыбнулась и грациозно кивнула в знак согласия.

— Он твой парень? — спросил режиссёр, глядя на меня.

— Нет, просто друг.

Мне показалось, что Юзуки особо выделила последнее слово, словно желая подчеркнуть, что мы именно ДРУЗЬЯ.

К настоящему моменту Юзуки лишилась мизинца и среднего пальца на правой руке, а также большого пальца на левой. Хлоридная болезнь быстро прогрессировала.

Её рука, сжимавшая чашку с чаем, слегка дрожала.

Режиссёр Миллер говорил очень быстро, и, к тому же, время от времени глотал слова. Моего английского было недостаточно, что уследить за течением разговора.

Сдавшись, я потягивал чай, повернувшись лицом к Клеопатре. Она была молчалива, как египетская статуя, создавая резкий контраст с Юзуки и Миллером, которые вели оживлённый диалог.

Спустя два часа Режиссёр ушёл вместе со своей свитой, произнеся на прощание: «Сайонара!» с английским акцентом. За всё время его визита Клеопатра не проронила ни слова.

— Ну и… Чего он хотел? — спросил я у Юзуки после их ухода.

— Он хочет снять обо мне фильм.

— Ух ты! Это же здорово, нет?! Что ты ему ответила?

— Что мне нужно подумать.

После обеда мы посмотрели несколько фильмов Режиссёра. По его футболке с Супеменом я догадался, что в основе его вкуса лежат американские комиксы с примесью японской субкультуры, которая обычно делала сюжет более запутанным, создавая впечатление псевдо-Спилберговского фильма. Все они были такими.

— Наверное, это невежливо, но… — я почесал щёку, — он третьесортный режиссёр.

— Он пытается быть уникальным, будучи полностью лишённым индивидуальности, эстетики и философии. Убожество, — по мере продолжения своей фразы, горечь в голосе Юзуки увеличилась как минимум втрое.

— А это уже звучит как оскорбление.

— Он сказал, что фильмы – это его душа! Неужели ему правда кажется, что его пустые, дешёвые слова смогут обмануть меня?!

— Ты на него сердишься?

— О, я прекрасно вижу его скрытые мотивы… — её голос стал тише и она вздохнула, как от усталости. Юзуки попыталась сцепить оставшиеся пальцы и продолжила: — Он видит во мне что-то вроде батута. Я для него – идеальный сюжет. Как удобно, он снимет мои страдания и мою борьбу, снимет на камеру, как я преодолеваю свои страхи, а в конце запечатлит мою смерть. Если ты будешь плакать рядом со мной, когда я превращусь в соль, для него это станет идеальным финалом душещипательной истории. Моё имя уже известно публике, так что для бездарности вроде него это просто лёгкий путь к известности…

— Понятно…

— Большинство людей даже не поймут, насколько он отвратителен. Они придут посмотреть драму, поплачут, как он и хотел, почувствуют удовлетворение, лягут спать, а на следующий день уже об всём забудут. Моя смерть будет поглощена капиталистическим миром, как товар. Ты разве не понимаешь, насколько это ничтожно? Я так не хочу! Я родилась не для этого. Мой труд, мой смех и мои слёзы были не для того, чтобы мою смерть использовали для создания третьесортного фильма!

Так вот о чём она думала.

«Я не хочу, чтобы меня потребляли, как товар».

Это была единственная вещь, которой она всеми силами пыталась избегать. И именно эта вещь всю жизнь преследовала Юзуки, куда бы она ни пошла. То же самое случилось с землетрясением, которое повысило её популярность, а также с обложкой для её компакт-диска. Некоторые люди видят в подобном шанс, возможность вырваться вперёд. Если есть добросердечные люди, которые занимаются волонтёрством и благотворительностью, то обязательно найдутся те, кто начнёт этим злоупотреблять. И, по иронию судьбы, Юзуки оказалась в числе последних, нравится ей это или нет.

Вот почему она не хотела, чтобы прошлая история повторилась.

Ещё с тех времён в ней зародилась ненависть к лёгкому потреблению чужого несчастья.

— Я уверена, он сможет найти ещё кого-то с этой болезнью. Притворяясь добрым, на самом деле он является злом во плоти. Как бы хорошо ни продавался его фильм, это будет ужасная работа.

— Но я был бы не против увидеть фильм с твоим участием…

Её суровое выражение лица смягчилось, и она покорно сказала:

— Ну так снимите его, режиссёр Якумо.

7

Юзуки раздобыла где-то видеокамеру, и мы приступили к делу.

Поскольку это был мой первый раз в роли кинооператора, я просто снимал на видео всё подряд. Например, когда она занималась повседневными делами, я просто подходил к ней, а Юзуки улыбалась и махала мне рукой. Она была очаровательна.

С какого бы ракурса я её ни снимал, она всегда сияла. Она всегда настолько хорошо смотрелась в кадре, что я начал думать о том, нет ли у меня таланта к кинорежиссуре.

Даже простое видео с её прогулкой по Милану выглядело как самый настоящий фильм. Для меня, который всю жизнь провёл в обнимку с текстом и письменными рассказами, такой способ повествования стал открытием. Просто прогуливаясь по району, Юзуки создала куда более захватывающую историю, чем я.

У меня было ощущение, что с каждым днём она становится всё более живой и светящейся. Юзуки была полна жизни, даже выглядела немного суетливой. Может, в этом и заключается красота смерти, когда искры последнего фейерверка сияют ярче всего, прежде чем окончательно угаснуть.

Заглянув на рынок, она неуклюже схватила оставшимися пальцами вишню. Стремясь скрыть свою неловкость, она озорно улыбнулась и съела её. Красная вишня и её кристальные белые суставы выглядели как кровь на снегу. Мне стало не по себе.

Юзуки посмотрела на меня, остановив свой взгляд на камере.

— Ну как, нравится снимать? В тебе уже проснулся внутренний режиссёр?

— Мне понравилось куда больше, чем я изначально ожидал. Но… — я ненадолго задумался, стараясь найти ответ внутри себя, — то, что я хочу передать, должно быть выражено словами.

— Хм?.. — ей лицо стало задумчивым. — Какую историю ты бы хотел написать?

— Я хочу помочь…

Я хочу написать историю, которая спасёт тебя от отчаяния.

Но я никак не мог сказать об этом. Ведь как? Как моя история сможет исцелить её душевную рану от потери пианино? Это было невозможно. Её боль была слишком сильна, а я был слишком неопытен.

— …Кому-нибудь, — закончил я. — Спасти человека, которому не сможет помочь ничего, кроме истории. Пусть даже совсем немного.

— Как наивно… Впрочем, это так похоже на тебя, — сказала она, задумавшись на мгновение. — Хорошо, тогда напиши и обо мне. Я хочу, чтобы ты использовал меня для помощи другим.

— Хорошо, напишу, — не задумываясь, пообещал я.

________________________________________

Над главой для вас работал RedBay.

Спасибо, что читаете!

________________________________________

[1] Аэропорт Мальпенса – крупнейший аэропорт Милана.

[2] Консоме – прозрачный бульон из мяса или дичи.

[3] Капрезе – лёгкая закуска из помидоров, моцареллы, оливкового масла и базилика.

[4] Новый кинотеатр «Парадизо» – итальянский фильм 1988 года режиссёра Джузеппе Торнаторе. Завоевал множество наград, в том числе Оскар за лучший фильм на иностранном языке.