1

После Баркаролы в Юзуки что-то изменилось.

Она стала лёгкой, раскрепощённой и свободной, как белая птица в голубом небе.

Будто назло её душевному состоянию, Хлоридная болезнь достигла такой стадии, когда Юзуки потребовалось инвалидное кресло. Она потеряла лодыжки, но взамен обрела свободу. «Свобода» не покидала моих мыслей, я всё больше задумывался о том, что вообще значит это слово.

Ведь, в конце концов, истинная свобода не в том, чтобы видеть голубое небо, а в том, чтобы иметь самое прекрасное голубое небо в своём сердце. Миаха-чан стала для Юзуки голубым небом, её надеждой, её желанием жить.

Я почувствовал себя потерянным и безнадёжно отставшим.

Пытаясь хоть как-то нагнать Юзуки, я спросил, есть ли у неё какие-нибудь желания.

— Хм-м, дай-ка подумать…

Размышления заняли три дня. Когда я уже почти забыл о своём вопросе, она вдруг сказала:

— Якумо-кун, я хочу надеть свадебное платье.

— А, вот оно что? Хорошо, я поищу, где можно взять напрокат.

— Я о другом.

— Хм?

— Ты действительно подающий надежды писатель? Даю полчаса, иди подумай получше!

Она разозлилась и укатила свою коляску в другую комнату.

Мне потребовалось добрых 10 минут, чтобы понять, о чём она. Когда у меня оставалось двадцать минут до истечения срока, я вылетел из дома в ближайший цветочный магазин и выбрал самый красивый букет, не обращая внимания на цену.

2

Юзуки упорно настаивала на встрече с отцом, и в конце концов мне пришлось подчиниться.

После трёх часов мучений, я наконец отправил ему сообщение.

>> Привет. Я собираюсь жениться.

Ещё через три часа я получил ответ.

>> Я удивлён. Поздравляю.

Сообщение было настолько коротким, что у меня закружилась голова.

Мы обменялись ещё несколькими фразами такого же размера.

>> Девушка хочет с тобой встретиться.

>> Когда?

>> Чем скорее, тем лучше. Она на инвалидной коляске, так что тебе придётся приехать к нам.

>> Буду завтра в 3.

Всё прошло более гладко, чем я ожидал. Всё-таки, у писателей обычно довольно свободный график.

Я так волновался из-за предстоящей встречи, что всю ночь не мог сомкнуть глаз.

На следующий день, ровно в три часа дня, к нашему дома подъехал папин Мерседес. Раздался звонок в дверь. Я открыл и увидел на своём пороге Тень.

Отец. Мой отец, которого я не видел пять с половиной лет.

Он оказался намного меньше, чем я его помнил. Это открытие заставило меня осознать, что я сильно вырос с нашей прошлой встречи. Он носил всё ту же чёрную одежду и был худ, как тень. Впрочем, он был ещё не так стар, а повязка на глазу придавала его облику величественности, как Датэ Масамунэ[1]. По какой-то причине меня это разозлило.

— Спасибо, что пришли. Меня зовут Юзуки Игараши, — она улыбнулась и протянула руку.

Отец попеременно смотрел то на неё, то на AGATERAM. Я не знал, что за эмоция скрывается в его единственном глазу. Он улыбнулся и пожал руку.

Мы заняли свои места за столом в гостиной. То была идеальная встреча втроём. Правда, я не знал, что мне делать и куда деваться, когда отец вдруг спросил:

— Невероятно, я и представить не мог, что Якумо женится на пианистке Юзуки Игараши. Я знал, что вы ходите в одну школу, но… Это… Как-то слишком неожиданно.

«О, так у тебя есть эмоции», — чуть слышно пробормотал я.

— Ты впечатляюще выступила на международном конкурсе Шопена. Меня тронула твоя игра.

— Спасибо вам, свёкор, — хихикнула она.

Свёкор…

Он почесал щёку.

— Нет нужды соблюдать формальности.

— Тогда, Папа.

Он кивнул, в его глазах появился намёк на смущение.

Юзуки и отец завели непринуждённую беседу. Он красноречиво рассказывал о всевозможных жанрах музыки, о композиторах, пианистах и народной музыке разных стран. Я думал, что неплохо разбираюсь в теме, но до отца мне было далеко.

— Даже среди эскимосов есть две группы людей: те, кто может петь вместе, и те, кому это не удаётся…

— Да, я слышал о таком. Их можно различить по питанию. Первые едят китов, а вторые питаются оленями…

Было пугающе видеть, как он говорил обо всём подряд, словно это было для него обычным делом. Отец смешил Юзуки, время от времени рассказывая остроумные анекдоты. Не помню, чтобы он раньше был таким болтуном.

Возможно, причина крылась в коротких, мрачных фразах, которые были нашим единственным средством коммуникации в течение многих лет. Вспомнив раннее детство, я осознал, что в то время отец часто болтал без умолку.

За короткое время Юзуки и мой отец обменялись огромным количеством информации, и, казалось, полностью открылись друг другу.

В шесть вечера, когда он уже начал собираться, отец вдруг сказал:

— Если вы хотите устроить свадебную церемонию, я могу помочь вам деньгами. У меня хватит средств, чтобы всё оплатить.

— Подожди, у тебя настолько много денег?! — перебил я.

— Они очень быстро накапливаются, если не тратить.

Для меня это стало шокирующим откровением.

— Спасибо вам большое, — сказала Юзуки.

— Нет, это мне нужно благодарить, что ты вышла замуж за моего сына.

Отец закрыл лицо левой рукой. В его глазах блестели слёзы. Только сейчас я понял, что всё это время он чувствовал себя виноватым.

Раньше я об этом не задумывался, но Юзуки, вероятно, чувствовала себя жуткой эгоисткой, выходя за меня замуж с осознанием того, что жить ей осталось совсем недолго. Должны быть, от добрых Папиных слов она испытала облегчение.

Я почувствовал, что смогу простить отца. Даже несмотря на то, что ему не хватало человечности. Несмотря на то, что он сделал маму несчастной и часто оставлял меня одного. Я почувствовал, что смогу забыть старые обиды.

— Он был совсем не таким плохим, как ты описывал, — сказала Юзуки, когда отец ушёл.

— В людях есть как хорошее, так и плохое, — подумав, ответил я.

Она пожала плечами.

— Думаю, теперь пора навестить твоих родителей. Что скажешь?

Месяц назад она бы наотрез отказалась, но, как я и предполагал, после Баркаролы в ней многое изменилось.

3

— Давай вернёмся.

Я остановился уже в десятый раз и посмотрел ей в глаза.

— Ты хочешь вернуться?

Юзуки в очередной раз откинулась на своей коляске, и застыла как кукла. Дорога от нашей квартиры до дома её родителей должна была занять 20 минут, но мы кружили по району уже около двух часов.

Было начало августа. В теплом свете утреннего солнца у меня было предчувствие, что день выдастся жарким. Вокруг распускались прекрасные летние цветы, а над городским пейзажем повисло белое облако.

— Давай пойдём в обход. Поверни вон там налево…

Я послушался. Наверняка ей было очень тяжело.

— Кстати, как думаешь, Мелоди всё ещё живет здесь?

— Да. Я видела её каждый день вплоть до переезда в Милан…

Я повёз Юзуки в нужную сторону.

— О! Это здесь, — указал я.

— Нет, — покачала головой Юзуки. — Это просто похожая собака.

Как оказалось, она была права. Собака выглядела слишком молодо. На её конуре было написано имя: Ритм.

— Думаю, Мелоди умерла… — сказала Юзуки и, расстроившись, повернулась ко мне.

— Может и так. Но этот Ритм — наверняка её ребёнок, не думаешь?

Её глаза расширились.

— Точно! Ритм, иди сюда!

Собака подбежала к Юзуки, сильно виляя хвостом. Она испуганно вздрогнула, но потом рассмеялась и похлопала её.

— Да, выглядит похоже…

И в этот самый момент. Ритм вдруг помочился.

— Пф-ф! — я взорвался первым.

— Аха-ха-ха! — присоединилась Юзуки.

— Это точно ребёнок Мелоди!

— Точно-точно!!! Аха-ха-ха!

В её глазах блестели слёзы. Она крепко обняла Ритма.

4

Ошеломлённые лица Ранко-сан и Соскэ-сана надо было видеть.

Их дочь вернулась домой спустя много лет, с парой серебряных рук и вся в собачьей моче.

Они выглядели скорее испуганными, нежели обрадованными её появлением.

Пока Юзуки принимала душ, я пил с её родителями чай в гостиной. Интерьер дома выглядел таким же, как и в детстве, а вот его обитатели явно постарели. На их лицах появилось больше морщин, во взгляде поубавилось резкости. Когда я встретил их в прошлом году в больнице, они выглядели куда моложе.

Вероятно, приближение смерти Юзуки наложило на них свой отпечаток. Они выглядели не только постаревшими, но ещё и жутко уставшими.

Их брови печально опустились.

— Юзуки говорила, что не хочет с вами встречаться…

Я рассказал им обо всём, что произошло в последнее время. Они молча слушали.

— Якумо-ку-у-ун, помоги мне!

Я пошёл к Юзуки и помог ей одеться.

— Ух ты, мама растолстела, — сказала Юзуки, примеряя на себя одежду Ранко-сан.

Я посадил её в инвалидное кресло, отвёз в гостиную и припарковал коляску около стола.

— Я выхожу замуж за этого человека. На этом всё. Прощайте.

Прежде чем она успела отъехать, я остановил её.

— Подожди! Разве тебе нечего больше сказать?

Она вздохнула.

— Я… — начала она, избегая их взглядов. — Я вас не простила.

Ранко-сан и Соскэ-сан повесили головы, как обвиняемые в суде.

И с этого момент комната превратилась в зал суда. Юзуки подробно рассказывала обо всех их преступлениях.

— Мама. Только потому, что ты сама оказалась посредственной пианисткой, ты пыталась сделать из меня первоклассного музыканта. Ты заставляла меня заниматься и издевалась надо мной, физически и морально. Неужели ты думаешь, что, навязывая другим своё эго и комплекс неполноценности, можно добиться чего-то хорошего? Для тебя правда нормально пожертвовать мной ради своей мечты? Ты почти заставила меня ненавидеть пианино, и я, конечно же, ненавижу тебя. Меня пугает, что половина моих генов – твои. Я бы полностью стёрла из себя всё, что мне от тебя досталось, если бы только могла.

Затем она повернулась к отцу и подняла руки, чтобы скрыть слёзы.

— Папа. Ты не смог стать успешным музыкантом, но это вовсе не значит, что у тебя нет права голоса, когда речь идёт обо мне. Разве ты не мой отец? Почему ты никогда не пытался защитить меня? Знаешь, что мне больше всего о тебе запомнилось? Твои шаги, когда ты проходил мимо, делая вид, что не замечаешь происходящего! О, ты даёшь мне карманные деньги, значит, можно делать вид, что всё в порядке, да? Ненавижу! Не смей назначать цену моим страданиям лишь ради того, чтобы успокоить свою совесть! Ты трус. Мне стыдно, что свою вторую половину я получила от тебя.

Соскэ-сан разрыдался. Ранко-сан закусила губу и побледнела.

Я вновь столкнулся с осознанием того, как сильно Юзуки страдала.

А ещё я увидел, насколько мы разные. Она ненавидела то, что делало её собой, тогда как я был просто создан из ничего. Одна моя половина была тенью, вторая – превратилась в соль. Пустота приносит мне боль. Существование Юзуки состояло из страданий, моё же – из запустения.

— Вы должны были стать моей семьёй, — плакала она. — Вы ведь мои мама и папа, как вы могли!..

Слёзы стекали по пальцам AGATERAM и капали на стол.

В этот момент безучастное лицо Ранко-сан, которая она отчаянно пыталась удержать, внезапно рассыпалось.

— Прости меня! — завопила она, по её носу потекли слёзы, — прости, прости меня…

В итоге, лужица из слёз Ранко-сан оказалась самой большой.

________________________________________

Над главой для вас работал RedBay.

Спасибо, что читаете!

________________________________________

[1] Датэ Масамунэ – самурай «эпохи воюющих провинций» (вторая половина XV века – начало XVII века), основатель города Сэндай (город-миллионник к северу от Фукусимы).