15

Некоторое время после нашего первого поцелуя Юзуки становилась ярко-красной, просто взглянув мне в глаза. Она всё время пыталась избегать моего взгляда. И, честно говоря, я был не лучше. Мы словно играли в прятки, но без водящего.

Так продолжалось несколько дней, пока однажды вечером, когда я смотрел телевизор, она не подошла и не присела рядом со мной. Наконец наступил момент конфронтации.

Мы сидели бок и бок и смотрели каналы, которые нам обоим были не интересны.

На экране показали семью гепардов, живущих в саванне.

— О нет, это же разъярённый африканский буйвол!

— Как хорошо, что они успели вовремя!

Удивительно, как диктору удавалось так восхищённо обо всём рассказывать. Интересно, если бы ему нужно было поведать нашу историю, как бы это звучало?

— Хо, вы только посмотрите! Это же та неуклюжая парочка, которая поцеловалась, прежде чем начать встречаться!

— Якумо-кун… — заикаясь, произнесла Юзуки, — можно спросить, как давно я начала тебе нравиться?

Я не ожидал такого прямого вопроса. К тому же в вежливой форме. Хотя её глаза были прикованы к экрану…

Бах! Из телевизора раздался выстрел.

— В прошлом браконьеры безжалостно истребляли африканских слонов ради слоновой кости…

— Когда я говорил, что ты мне нравишься?

— М-м. Значит, ты можешь делать такие вещи с девушкой, которая тебе не нравится?

— Антилопу загоняют в водоём, из которого некуда бежать…

Моё лицо наверняка покраснело. Я сдался.

— Ты мне нравишься.

— Могу я узнать, как давно?

— С нашей первой встречи.

— И я т-тоже… — она наконец повернулась ко мне. — Я влюбилась в тебя с первого взгляда.

Пока я соображал, стоит мне радоваться или смущаться, на экране телевизора появилось кроваво-красное изображение семьи гепардов, пирующих на убитой антилопе.

— Так что нам делать, Юзуки-сан?..

— На данный момент, я бы предложила взяться за руки…

— Юзуки-сан… Прошу меня простить, но у вас нет рук.

— Ох, точно…

Насколько допустимо было засмеяться в такой момент?

— Тогда, может… Нам стоит попробовать… Соприкасаться[1]?..

Для меня было загадкой, почему она выбрала настолько странное слово, но сейчас был не лучший момент для размышлений на эту тему. Мы повернулись лицом друг к другу. Её щеки покраснели, она застенчиво прикусила губу, взгляд бегал по сторонам.

Наконец, она набралась смелости и закрыла глаза.

Юзуки была прекрасна. Я в очередной раз рассеянно отметил про себя длину её ресниц.

Моё сердце заколотилось. Я приблизился к ней и закрыл глаза.

Мягко.

Мне показалось, что на губы упали хлопья снега.

Мы отпрянули друг от друга как минимум вдвое быстрее, чем когда сближались. Её лицо было вишнево-красного цвета. Казалось, что она вот-вот расплачется.

— Большое вам спасибо… Благодарю за сотрудничество… — пролепетала она.

Я был не лучше.

— Да, мне тоже было очень приятно иметь с вами дело.

— Ну, тогда спокойной ночи.

Одним резким движением она взлетела с дивана.

Я же остался сидеть, слушая стук своего сердца. В тёмной комнате я перебирал в воспоминаниях каждое слово, которым мы обменялись.

Старший из гепардов, уже взрослый, с достоинством смотрел на саванну в сумерках.

16

По этому мостику неловкого общения и постыдных взаимодействий мы понемногу перешли на этап «влюблённых». С каждым днём страсть Юзуки к поцелуям становилась всё более очевидной.

— Якумо-кун, цём, пожалуйста, — говорила она.

Этим словом она называла лёгкое прикосновение к губам, от которого её щеки становились вишнево-красными, после чего она удовлетворённо хихикала и сбегала. Как викинг, следующей тактике «бей и беги».

Несколько дней спустя я смог окончательно выяснить её отношение к разным синонимам слова «целоваться».

Само слово «поцелуй» казалось ей слишком постыдным, поэтому она обычно пользовалась вариантом «цём». В целом же градация была такой: «поцелуй», «bacio»[2], «соприкасаться», «цём», в порядке убывания неловкости. Это была загадочная экология.

Когда я говорил: «Давай поцелуемся?», Юзуки краснела и качала головой, но, когда я предлагал ей «цём», она безропотно подчинялась. Однажды мне захотелось подразнить её, и я решил попробовать все слова по порядку, но, когда добрался до «bacio», Юзуки на меня разозлилась.

Были и другие признаки. Например, иногда она подходила ко мне и откидывала волосы за ухо. В такие моменты меня охватывало беспокойство: стоит ли целовать её? Я очень хотел, чтобы Юзуки хоть немного мне помогала, потому что моё сердце было не готово к такой близости. Поцелуи были для меня неизведанным миром. Она нравилась мне так сильно, что моё сердце замирало всякий раз, когда я целовал её. Прошло много дней, прежде чем я перестал дрожать, как робкое травоядное животное, когда Юзуки приближалась ко мне. Это была жалкая экология.

17

Наша сладкая совместная жизнь продолжалась, но хлоридная болезнь ни на секунду не давала забыть о себе.

К концу мая она потеряла половину предплечий на обеих руках. При виде пустого места, где раньше были её руки, мою грудь пронзала острая боль. У разных людей болезнь прогрессировала с разной скоростью. Моя грудь сжималась каждый раз, когда я задавался вопросом, сколько ей ещё осталось времени.

— Как думаешь, может, пора попробовать AGATERAM?

Если бы не Юзуки, я бы совершенно забыл о его существовании.

Я достал из глубины шкафа красивую коробку. Открыв её, я обнаружил внутри всё те же красивые серебряные руки, хотя, казалось, прошла целая вечность.

— Сидит как влитой! — удивлённо воскликнула она, надев протезы.

В письме говорилось, что руки были сделаны специально под неё, так что не было ничего странного в том, что протез сидел идеально. Размеры, вероятно, были определены на основе видеозаписей её выступлений и других источников.

В комплекте также шло приложение на смартфон. С его помощью я активировал протезы.

Пуф! Юзуки вздрогнула, испугавшись внезапного звука.

— Что происходит? Они двигаются! Двигаются!

Серебряные пальцы начали шевелиться. Их движения были на удивление плавными, и бесшумными, как у паука. В приложение отобразилось выполнение ещё нескольких подготовительных шагов, после чего протез был полностью настроен под Юзуки. К этому моменту она приобрела способность относительно свободно двигать рукой. Её пальцы сжимались и разжимались. Юзуки смотрела на них, как на драгоценное сокровище.

— Это… Просто невероятно… И красиво… Хех! — её рука вдруг дёрнулась и ущипнула меня за нос.

— Ай-ай-ай…

— Ха-ха-ха!

Я заплакал. Но не от боли, а из-за её восхищённой улыбки.

На Юзуки вдруг снизошло озарение.

— Может, я даже смогу играть на пианино!!!

Мы поспешили в ближайший музыкальный магазин, купив по дороге пару кожаных перчаток, чтобы спрятать AGATERAM. Нам показалось, что будет нехорошо раскрывать коммерческую тайну Эмиля.

Юзуки положила руки на клавиши пианино, выставленного на витрине.

Она глубоко вздохнула.

Это было то самое пианино, которого Юзуки когда-то лишилась. Одна лишь возможность снова прикоснуться к клавишам была для неё чудом. Знать, что вскоре она снова потеряет её, было невыносимо. Что бы ни случилось, впереди её ждала лишь печаль.

Она начала играть.

У меня по коже побежали мурашки.

Это было продолжение композиции, которую она не доиграла на Международном конкурсе имени Шопена. Само собой, звучание стало хуже и играла она значительно медленнее. Но было кое-что, в чём нынешнее исполнение превосходило предыдущее.

Во время игры Юзуки разрыдалась. Закончив, она зарылась лицом мне в грудь и плакала, плакала, плакала. Я нежно гладил Юзуки по спине, пока её слёзы не прекратились.

18

В начале июля мы снова прибыли на польскую землю, в Варшаву, где Юзуки планировала встретиться с Эмилем и его дочерью.

Мы сходили к статуе Шопена в парке Лазенки, посетили место его рождения в Желязова-Воле, зашли в музей Шопена… А также прошлись по множеству других мест, где нам не удалось побывать в прошлый раз. В конце мы отправились в соляную шахту Величка в Кракове, которая входит в список Всемирного наследия.

Наконец настал день выступления перед Миахой.

Юзуки настраивала AGATERAM в свете утреннего солнца, проникавшего через окно гостиницы. Хлоридная болезнь прогрессировала с каждой минутой, поэтому ей пришлось зафиксировать протез пожестче, чтобы он плотно прилегал к руке. В воздухе висело напряжение. Юзуки была похожа на стрелка, скрупулёзно приводящего свой пистолет в порядок перед боем. На подготовку к этому дню Юзуки потратила значительную часть остававшегося ей времени: после покупки синтезатора она занималась на нём в среднем по пять часов в день.

— Ради Миахи-чан я должна выложиться на полную, — сказала Юзуки.

Она подключила к пианино наушники, чтобы не мешать соседям, поэтому я был лишён возможности слышать её игру.

Поскольку для меня не было смысла находиться рядом с Юзуки, я проводил свои дни, стуча по клавиатуре. В процессе на меня снизошло осознание того факта, что человек, по сути своей, одинок. Как лодка, плывущая по каналу. На какое-то время у тебя может появиться попутчик, но, в конце концов, вам всё равно будет суждено разойтись в безбрежном море.

Июль в Варшаве выдался прохладным.

Сегодня температура воздуха составляла около 20 градусов Цельсия. Под голубым летним небом улицы Варшавы казались мирными и спокойными.

Ближе к вечеру мы приехали в Музыкальную академию Шопена, где я арендовал комнату. Был выходной день, так что в академии не было ни души. Другим возможным объяснением этому факту могло быть уважительное отношение академии к Юзуки и её болезни.

Эмиль оказался высоким стройным мужчиной с длинным носом и добрыми впалыми глазами. В своих серебряных очках с тонкой оправой, он выглядел именно так, как я себе его представлял. Коричневый костюм на нём был старым, но аккуратным, даже несмотря на то, что с годами его цвет потускнел. В целом, его внешность чем-то напоминала дедушкины часы.

— Хадзимэмашите, кё ва аригато гозаймасу. Каншакагеки десу[3], — поздоровался он на ломаном японском, хотя было видно, что отработка этой фразы заняла у него немало времени.

Эмиль наклонился и пожал нам руки. Он улыбался так, словно вот-вот заплачет от счастья.

Затем позади его длинных ног показалась миниатюрная, робкая девочка.

Она была мила, как куколка. У неё были волнистые золотые волосы, небесно-голубые глаза и широкий круглый лоб. На девочке было светло-голубое платье с белыми кружевами и лентами, которое ей очень шло. Руки девочки заканчивались локтями.

Без сомнений, это была Миаха-чан.

Юзуки заговорила с ней по-польски. Миаха улыбнулась, застенчиво повернулась и робко ответила несколькими словами. Это было очень трогательно.

Эмиль установил камеру на штатив. Солнечный свет, проникавший через окно, падал на клавиши по диагонали. Он сказал, что позже пришлёт мне запись выступления. Это была отличная новость, потому что я забыл взять даже фотоаппарат.

Юзуки подошла к роялю и приветливо поклонилась. Она была одета в белоснежное атласное платье. AGATERAM переливался и мерцал на свету.

Она присела и бросила тоскливый взгляд на куклу Анпанмана. Он был её талисманом и неизменным спутником на протяжении многих лет.

Руки Юзуки медленно легли на клавиши. Она глубоко вздохнула.

Я сглотнул. Юзуки и пианино – одно целое. Прекрасный инструмент.

AGATERAM начал играть проникновенное форте, которое растворялось в тишине. Ничуть не уступая биологическим рукам, механические конечности плавно перебирали ноты.

Белые клавиши переплетались с чёрными.

Юзуки играла баркаролу.

На меня сразу нахлынули воспоминания из детства. Дни, месяцы и годы после встречи с Юзуки. Воспоминания о красивой девочке, которая не стеснялась сравнивать свою игру с исполнением Маурицио Поллини. Девочка, которая в семь лет говорила о плавности и эфемерности, девочка, которая желала, чтобы ей поскорее разбили сердце. Девочка, которая казалась куда старше своего настоящего возраста. Девочка, посвятившая свою жизнь фортепиано.

В одно мгновение эти воспоминания расцвели и распустились во мне, как живые цветы.

Её выступление похитило мою душу.

Чистые, незамутнённые, первозданные. Ноты переливались как осколки стекла. Я не мог поверить, что эта небесная музыка – дело рук человека.

Я видел всё. Гондолы, людей, водные артерии Венеции. Глубокое тёмное море и небо, яркое и бескрайнее.

Музыка, издаваемая AGATERAM, была прекрасной и искрящейся, словно свет, который рассыпали по поверхности воды.

Романтика и ностальгия. Знакомое… До боли знакомое чувство.

Я прослезился.

Как будто слились воедино ностальгия и меланхолия, которые одновременно лелеяли дни давно минувшие и жалели о том, насколько быстро они пролетели.

Лодка продолжала плыть, покачиваясь в такт течению времени. Венецианские каналы превратились в улицы Варшавы.

Старый, разрушенный город… Звук молитвы, очищенной временем, показывал улицы, которых уже давно нет. Летний дождь из молитв и траурных цветов осыпал израненный город. Непреклонное желание, направленно на то, чтобы Варшава не погибла.

Без слов, силой молитв и страстных желаний, здесь вновь зародилась жизнь и надежда.

Из моих глаз полились слёзы. Я плакал так, как никогда раньше.

На губах Юзуки играла улыбка.

Чистый гимн хрупкой человеческой души.

Эмиль зажал рот обеими руками и выглядел так, будто вот-вот сорвётся. Слёзы маленькими ручьями стекали по его очкам.

Глаза Миахи-чан сверкали. Они были ясными, как голубое небо. Такие глаза могут быть лишь у ребёнка, наблюдающего за чистейшей красотой.

19

Когда она закончила играть, мы аплодировали, как в последний раз.

Юзуки подошла к Миахе-чан с Анпанманом в руках.

Глаза девочки сияли.

Она говорила по-польски, но у неё и так всё было написано на лице.

— Это было замечательное выступление!

Юзуки мягко улыбнулась.

— Спасибо. Красивые руки, правда?

— Да!

— Твой папа сделал их для меня.

Она с сомнением посмотрела на своего плачущего отца.

— Честно?

— Зачем мне врать? Он изготовил их специально для меня.

Миаха-чан снова подняла голову.

— Ещё как сделал! — сказал Эмиль, вытерев слёзы. — Ты ведь хочешь играть на пианино, как она? Я сделаю всё, чтобы у тебя появилась такая возможность.

Улыбка Юзуки была подобна солнцу.

— Я знаю, что у тебя получится! — сказала она. — Тебе предстоит нелёгкий путь, но вот это, — Юзуки вложила куклу Анпанмана Миахе в руки, — это придаст тебе сил.

Миаха-чан ахнула, а потом взяла куклу и крепко обняла её своими короткими ручками. Казалось, она обнимает собственное сердце.

— Спасибо!

Красный плащ Анпанмана мягко колыхался от её движений.

20

Двадцать минут спустя мы уже были на пути в аэропорт.

Заходящее здание проникало сквозь стекло, окрашивая здание в огненно-красный цвет. Проходящие мимо люди казались тенями.

Это было похоже на финальную сцену из фильма.

Меня вдруг охватило дежавю. Когда-то давно я сидел в пустом кинотеатре на фильме, название и сюжет которого я уже не помню, и видел точь-в-точь такую сцену. Я расплакался в пустом зале и мне не удавалось успокоиться до самого дома. Воспоминание, которое потерялось где-то в глубинах моей памяти…

Где-то там, под таким же сумрачным небом, была Миаха-чан. Необычное чувство.

Я услышал, как кто-то бережно играет «Прощание» Шопена. Человек, сидевший за пианино, оказался мне знаком. Это был тот самый коренастый мужчина с густой бородой, который играл «Вальс №13» во время моего первого визита в Варшаву.

Возможно, наша встреча была случайностью, но меня всё равно посетило ощущение глубокого родства с этим человеком.

Мой взгляд задержался на нём.

Он заметил меня и улыбнулся. Я улыбнулся в ответ.

Мы с Юзуки поднялись на борт самолёта, заняли свои места и пристегнули ремни.

Она повернулась ко мне:

— Ну, что думаешь о моём выступлении?

— Потрясающе. Настолько хорошо, что я даже не могу подобрать слов.

Она озорно улыбнулась.

— Мне трижды разбивали сердце, и всё благодаря тебе[4].

— Подожди, мне?

— Я дам тебе время обдумать эти слова.

Я ничего не понял.

Она нахмурилась, после чего на её лице расцвела ухмылка.

Юзуки смотрела в окно мимо меня. Сумерки сгущались.

— Похоже на концовку какого-то дурацкого кино, тебе не кажется? Мы прошли долгий путь… Сомневаюсь, что фильм Миллера мог бы сравниться с этим.

— Полностью согласен.

— Но, знаешь, я счастлива. Я рада, что смогла стать для кого-то надеждой. Она смотрела на меня, Якумо-кун. Я так счастлива. Лучше и быть не могло.

Самолёт взлетел. Не отрываясь, Юзуки смотрела на город, который всё продолжал уменьшаться.

— Прощай, Варшава.

По её щекам текли слезы, но в них уже не было той печальной синевы. Слёзы Юзуки были чистыми и прозрачными.

______________________________________

Над главой для вас работал RedBay.

Спасибо, что читаете!

______________________________________

[1] Соприкасаться – в анлейте здесь используется слово, которое используется в математике для описания ситуации, когда линия проходит по касательной по отношению к окружности.

[2] bacio – «поцелуй» на итальянском.

[3] «Очень приятно с вами познакомиться и спасибо за сегодня. Я вам очень благодарен».

[4] В главе 1.4 говорилось, что для достойного исполнения баркаролы тебе должны трижды разбить сердце.