1

Ранним утром меня разбудил телефонный звонок.

Мама умерла.

Это произошло второго августа, посреди летних каникул. На ярко-голубом небосводе, в окружении малочисленных перистых облаков, плыло нещадно палящее солнце. Казалось, что над горой Адатара взорвалась огромная бомба.

Знакомый и понятный мне мир исчез под плач цикад.

Я не соображал, куда еду, но ноги и колёса велосипеда послушно привели меня в больницу. Оставив велосипед на парковке, я вошел в прохладное здание больницы в намокшей от пота футболке.

Я не запомнил выражение лица девушки, сидевшей в регистратуре. Возможно, она смотрела на меня с сочувствием, а может, была удивлена моим невозмутимым поведением.

Затем меня провели в морг, где я в последний раз встретился с мамой. Хотя это сложно было назвать «встречей», потому что мамы нигде не было. Вместо неё на кровати невинно стояла большая круглая стеклянная ваза, внутри которой была соль.

Именно в неё я складывал все принесённые цветы. Похоже, мама с самого начала собиралась воспользоваться вазой для себя, но не нашла в себе сил выбросить цветы, которые я для неё собирал.

Врач сообщил, что мама скончалась во сне, и к утру полностью превратилась в соль. Он объяснил, что после смерти пациента болезнь начинает прогрессировать намного быстрее.

Лишь в этот момент ко мне пришло осознание, что мамы больше нет. Прежде у меня оставалась какая-то дикая надежда, что всё это – чья-то шутка, что сейчас появится фокусник и откроет занавес, за которым будет мама с озорной улыбкой.

Детская фантазия.

Я не мог вынести боль от смерти мамы. Я взял в руки холодную вазу и долго плакал.

Но, в то же время, я был рад.

Ей больше не будет больно.

По мере того, как хлоридная болезнь прогрессирует, всё больше и больше тканей превращается в соль. Прилежащие, ещё живые, ткани, которые были следующими на очереди, часто оказывались источником сильнейшей боли. В последнее время маме тяжело давалось каждое движение, даже несмотря на то, что персонал регулярно давал ей большие дозы морфия.

Как бы сильно она не страдала, мама всегда говорила, что не хочет умирать. Она была полна решимости оставаться со мной столько, сколько сможет. Именно я был причиной её мучений. Иногда я проклинал себя за это.

Поэтому я желал, чтобы её душа наконец обрела покой где-нибудь в тёплом, солнечном месте, свободном от боли. Там будет много кошек, валяющихся на солнышке, и удобное кресло возле апельсиновой рощи, чтобы она могла читать любимые книги, когда дует легкий бриз.

Я хотел, чтобы её душа оказалась в месте, наполненном теплом.

2

У мамы не было других родственников, поэтому приехал отец и организовал скромные похороны. Там был монах, которые читал сутры[1] перед импровизированным алтарём. Бросив взгляд на отца, я заметил, что он плачет. Слёзы текли из его единственного глаза, и в тот момент я не знал, что мне чувствовать по этому поводу.

Он причинил маме так много боли… Какое он имеет право плакать?

Тем не менее, его слёзы казались искренними. Нравилось ему это или нет, но, похоже, он действительно любил её. Однако, прежде чем я успел подумать о том, чтобы простить его, мой разум стёр эту картину из воспоминаний.

После окончания поминальной службы я сел в черный Мерседес, за рулём которого был мой отец, и мы отправились в город Иваки.

Я остался наедине с Тенью. Смысл разговоров, которые мы вели по дороге, постоянно ускользал от меня.

— Знаешь, почему люди с Запада такие высокие? — спросил он, когда моё сознание начало сливаться с проплывающим за окном пейзажем. — Потому что у них глубоко посаженные глаза.

— А? — я сразу же попался на крючок. — Почему?

Он слегка улыбнулся:

— Из-за того, что их глаза расположены глубже внутри черепа, им сложнее смотреть вверх. Это, в свою очередь, делает их более уязвимыми для атак сверху. Чем человек выше, тем легче ему атаковать противника, и тем меньше шанс быть незаметно атакованным самому. Проще говоря, это повышает вероятность их выживания. Естественный отбор во всей красе.

— Ух ты… Я и не знал…

Позволив мне полностью закусить наживку, он с ухмылкой захлопнул ловушку:

— Конечно, это всё выдумка, сынок.

Я был очень зол, но показать сейчас свои эмоции было равносильно тому, что признать своё поражение. Я промолчал. За очередным поворотом показался океан.

Когда мы вышли из машины, я почувствовал, что здесь прохладнее, чем было в Корияме[2]. Нас окружали умеренная летняя жара и блестящие под солнечными лучами волны. Мы подошли к уединённому причалу и достали мамину соль.

— У нас могли бы быть неприятности, если бы это был пепел, — сказала папа, — но с солью всё должно быть в порядке.

Перед смертью мама попросила, чтобы её развеяли над океаном.

Вместе с папой, я осторожно зачерпнул немного соли, и, наклонив ладонь, медленно дал ей упасть вниз. Дул легкий ветерок, из-за которого соль переливалась на свету, как драгоценные камни.

Скоро соль закончилась, и я начал высыпать лепестки и цветы, которые тоже лежали в вазе. Некоторые из них грациозно планировали вниз, тогда как другие шли в крутое пике, как парашютисты. Цветки покрыли поверхность воды, словно распустившиеся лотосы.

Спустя время волны унесли их прочь, и я пожелал, чтобы они попали к маме.

Мы с папой постояли ещё немного, словно на какое-то короткое время превратившись в самых обычных отца и сыном.

Но наступили сумерки, и папа снова стал Тенью. Неуловимой, то расширяющейся, то сужающейся, ненадёжной тенью…

— Сын, ты бы хотел жить со мной?

Моё сердце затрепетало, точь-в-точь как лепестки на волнах.

— Почему ты развёлся с мамой? — спросил я вместо ответа.

— Помнишь мой правый глаз? С ней было то же самое.

Я сглотнул.

— Что ты имеешь в виду?

— Я же говорил. Я знаю, что в это трудно поверить, но мой глаз начал мне мешать. Когда это ощущение стало невыносимым, я вырвал его собственными руками. Я посчитал, что не стоит выбрасывать часть тела, которое мне дали родители, и съел его[3].

Я не хотел представлять это. Его история была абсолютно ужасной, она совершенно не вписывалась в рамки привычной реальности.

— Потеряв глаз, я, как ни странно, обнаружил в себе талант писателя. Я стал понимать то, чего раньше не понимал, и стал видеть то, чего раньше не видел. Так я и начал писать романы.

Дослушав его откровение, я спросил:

— Какое это имеет отношение к разводу?

Отец на мгновение замешкался, после чего ответил:

— Я любил её… Но однажды обнаружил, что она меня сковывает. Я не мог написать ни строчки, и мне не оставалось ничего, кроме как уйти от неё.

Я был ошеломлён. Из глубины моего опустевшего сердца поднялся гнев, сметающий всё на своём пути как торнадо.

— Ты с ума сошёл?! — крикнул я неровным голосом.

— Мне жаль… — тихо сказал он.

— Не смей говорить так! Ты вообще понимаешь, как сильно она страдала?!

— Мне нет прощения. Но я стараюсь работать над собой.

— Я вообще не об этом! К… К чёрту тебя и твои старания!

Я определённо его задел. Я схватил мамину вазу и пошел в сторону Кориямы. Наступила ночь, но я продолжал идти один, сквозь слёзы, лишь примерно осознавая направление, в котором находится дом.

Пустое место в большой вазе в моих руках превратилось в пульсирующую боль. Не в силах сделать больше ни шагу, я упал на скамейку на автобусной остановке.

На следующее утро меня разбудили крики воробьёв, и, со слезами на глазах, я продолжил свой путь.

Чудесным образом мне удалось добраться до дома на вторую ночь; я шёл более двадцати четырёх часов.

3

Несмотря на аномальную жару, это лето запомнилось мне невероятно холодным.

Пустое место в квартире, где когда-то была мама, постоянно изводило меня. Я перестал делать что-либо по дому, все прочие дела тоже оказались поставлены на паузу. Я понимал, что нужно идти собирать цветы, но даже это оказалось невыполнимой задачей. Моё тело совершенно не желало двигаться.

Я дрожал и трясся, укутавшись в одеяло. Меня лихорадило, но я ни капли не вспотел. Я не мог ступить ни шагу со своей кровати. Время от времени я заливался слезами, как снеговик, таящий на солнце. Но я даже не был уверен, что мне грустно. Мой разум превратился в беспорядочную кашу, которая нервно вздрагивала от малейшего шума.

Я ничего не ел и не пил. Я пробыл в полубессознательном состоянии около пяти дней. Ещё несколько суток – и я бы умер от истощения. Я бы рассыпался в прах, совсем как мама.

Но вдруг раздался звонок в дверь.

Я замер, как белка, которую застала врасплох буря. Я спрятался под одеяло, всей душой надеясь, что гость, кем бы он ни был, скоро уйдёт.

Но тот лишь продолжал всё громче трезвонить в дверь.

— Якумо-кун, я знаю, что ты там!

Это была Юзуки. От её голоса я очнулся, словно меня окатили ведром холодной воды.

Я вскочил с кровати, но ноги меня не держали. Все части моего тела были словно вылеплены из глины. Я попытался заговорить, но из горла вырвался лишь слабый хрип.

Мне удалось доползти до входной двери и открыть её.

Она с грохотом распахнулась, впустив внутрь Юзуки вместе с яркими бликами солнечного света, намного более яркими, чем я их помнил. Глядя на меня, она ахнула.

— Якумо-кун… Ты жив?! — возможно, она сказала это наполовину в шутку, но в тот момент я забыл, как смеяться.

Юзуки ушла, оставив дверь открытой, и вскоре вернулась с двумя большими пакетами в руках. Она суетливо достала пудинг и протянула мне.

Я не был голоден, но всё же заставил себя поесть, после чего моё самочувствие заметно улучшилось. Видимо, моему организму жестко не хватало сахара.

С кухни до меня доносился ритмичный стук ножа, которым орудовала Юзуки. С этим звуком время снова начало свой ход.

Она сварила кашу. Цвета зелени и сливового пюре, которые она в неё добавила, были настолько яркими, что моментально возбудили мой аппетит.

Закончив есть из фарфоровой тарелки, я заметил, что глаза Юзуки были слегка красными.

______________________________________

Над главой для вас работал RedBay.

Спасибо, что читаете!

______________________________________

[1] Сутра – примерно то же, что и притча; поучительная история, несущая в себе какой-то смысл или урок.

[2] Корияма – на всякий случай напомню, что это родной город главного героя.

[3] Эта история – отсылка на китайскую легенду, датируемую 3 веком нашей эры. Она рассказывает о знаменитом полководце, который съел собственный глаз, пронзённый вражеской стрелой, чтобы устрашить врага.