8

С давних времён Польшу называли сердцем Европы. Причина была простой: она находилась в самом центре континента, между Германией и Беларусью.

Столица Польши, Варшава, расположена в самом сердце страны.

Река Висла, имеющая протяжённость в 1047 км, является самой длинной рекой в стране. Она берёт начало в Бескидских горах на юге и впадает в Балтийское море на севере, пересекая всю страну и заодно разделяя Варшаву на две половины.

Однако, во время своей поездки я был ограничен лишь левым берегом. В правобережной части города мне было нечего делать.

Подобравшее нас такси остановилось перед гостиницей, расположенной между Варшавской филармонией, где проходил международный конкурс пианистов имени Шопена, и Музыкальной Академией имени Шопена. Внешне гостиница мало чем отличалась от японской, если не принимать во внимание более стильный интерьер.

Цена за одну ночь составляла 200 злотых. Соседний с Юзуки номер оказался свободен, и я заселился в него. Когда я поставил поклажу на пол своей комнаты, за окном уже было темно.

Некоторое время спустя ко мне зашла Юзуки. В прибранном номере стоял мягкий и приятный запах. Она села на кожаный диван, и я последовал её примеру, устроившись напротив. Как только моё тело почувствовало под собой опору, меня начало клонить в сон. Я провёл в дороге 27 часов.

Кстати, о времени: я перевёл свои часы с трёх часов утра на семь вечера.

— Как поживают твои родители? Они не приедут тебя поддержать? — спросил я.

Она опустила голову.

— Может быть. Я пока с ними не пересекалась. Я не смогу сосредоточиться на выступлении, если увижу их поблизости.

Похоже, отношения Юзуки и Ранко-сан по-прежнему оставляют желать лучшего.

Мы с Юзуки поужинали в ресторане отели. В нашем меню были пероги[1] – традиционное польское блюдо, похожее на пельмени, а также борщ с хлебом[2] и другая еда, названий которой я не запомнил.

Всё было очень вкусным, но я не смог толком поесть, потому что меня немного подташнивало вследствие долгого перелёта. Юзуки, в свою очередь, не страдала от этой проблемы, так что с её аппетитом всё было в порядке. Время летело, мы рассказывали друг другу обо всём, с чем столкнулись в своих жизнях за последние несколько лет. Казалось, этот разговор может продолжаться бесконечно, но из-за того, что нам нужно было подготовиться к завтрашнему дню, мы легли спать пораньше.

В моей комнате продолжал витать запах духов Юзуки с ароматом фрезии[3].

9

Наступило 15 октября. Я завтракал в ресторане отеля и смотрел на Юзуки, которая ела хлеб с мёдом, запивая его апельсиновым соком. Её макияж казался менее насыщенным, чем вчера. Интересно, зачем ей краситься? Она ведь и так красивая.

— Юзуки, твоё выступление уже завтра, верно? Разве тебе не нужно готовиться?

— Да, я думала сходить в академию и позаниматься до обеда. Дальше я буду полностью свободна, так что после обеда можем сходить в исторический центр.

Даже приехав в Польшу, я в основном проводил время, работая над своим романом, но в перерывах, в качестве исключения, изучал так называемый Старый Город.

Когда Юзуки освободилась, мы перекусили в ближайшем ресторане и отправились на север по улице, называемой «Краковское Предместье». Это была широкая, красивая улица, вымощенная булыжником, по обоим сторонам которой выстроились в ряд здания в стиле Возрождения и неоклассицизма. Фонари имели форму лилий. Перед зданием Польской академии наук я обнаружил статую Коперника, а перед Президентским дворцом – статую Понятовского. Мне хотелось увидеть знаменитую статую Шопена, но, похоже, она находилась где-то в другом месте.

Спустя примерно 20 минут мы добрались до места. Исторический центр Варшавы, внесённый в список всемирного наследия ЮНЕСКО, новый Старый Город.

Это место однажды было стёрто с лица земли, но затем чудесным образом вернулось к жизни.

Первого сентября 1939 года Германия и её союзник Словакия вторглись на территорию Польши. Семнадцатого числа к вторжению присоединился Советский Союз, подписавший с Германией пакт о ненападении, и к шестому октября вся территория Польши была оккупирована.

Несколько лет спустя, 22 июня 1944 года, на территории Беларуси началось крупное наступление советских войск, носившее кодовое название «операция Багратион». К тому моменту Советский Союз и Германия стали врагами, и, когда советские войска частично вытеснили немцев с территории восточной Польши, они обратились к полякам с призывом к восстанию[4].

Первого августа, ровно в 5 часов вечера, произошло Варшавское восстание, в ходе которого польские военные и гражданские лица, включая женщин и детей, поднялись на борьбу с немцами.

Однако советские войска, подбившие поляков на восстание, бросили их. Вопреки всему жители Варшавы продолжали отчаянное сопротивление, но спустя 63 дня оно оказалось сломлено. Число погибших горожан, по разным оценкам, составило от 180 до 250 тысяч человек, после чего Варшава была полностью разрушена в ходе карательной операции немцев.

Это была мрачная история, от которой веяло смертью.

После войны Польша оказалась под влиянием Советского Союза, который планировал превратить Варшаву в типичный советский город в духе социализма. Узнав об этом, горожане объединились и выразили несогласие.

Под лозунгом «Город, который был разрушен с умышленной злобой, должен быть восстановлен с умышленной страстью» и «Восстановление утраченного – наша ответственность перед будущим», жители Варшавы выступили за восстановление города в прежнем виде.

Они сообща работали над масштабным проектом восстановление города, спонсируя его преимущественно за счёт частных взносов.

В основу реконструкции были положены реалистичные пейзажи придворного художника XVIII века Бернарда Беллотто, а также 35 тысяч чертежей зданий и других сооружений, в прошлом составленных студентами Варшавского технологического университета. В 1939 году один из его преподавателей, предвидя возможную оккупацию города, совместно со студентами сохранил текущий облик города, а затем, рискуя жизнью, защитил рисунки.

На их основе и была отстроена Варшава, «достоверно, вплоть до трещин в стенах».

В 1980 году Старый Город Варшавы, впервые в истории, оказался включен в список ЮНЕСКО за «Восстановление после разрушения и усилия жителей города по его сохранению».

10

Мы с Юзуки прогуливались по прекрасно отреставрированному средневековому городу. Нас окружали кирпичные здания в светлых тонах, от готики до неоклассики.

Чем дольше мы шли, тем более сильное впечатление производил на меня город. «Поляки невероятны», – подумалось мне. В своей истории они прошли через огонь и воду. Их страна множество раз подвергалась нашествиям, теряла бесчисленное количество людей, но всё равно продолжала возвращаться к жизни с упорством феникса.

По всему городу, то тут, то там, встречались следы от пуль. Во время реконструкции кирпичи и обломки первоначальных зданий по возможности использовались повторно, побочным эффектом чего стало запечатление следов войны в восстановленном городе.

Я остановился и провёл рукой по ближайшему кирпичу. Как только я сделал это, до меня словно донёсся отдалённый звук. Это были карандаши, неистово рисовавшие линии на бумаге. Звук 35 тысяч рисунков. Когда я представил чувства людей, которых их рисовали, у меня сжалось сердце. Что они чувствовали, зная, что в ближайшем будущем их город будет разрушен? О чём думали люди, перебирая кирпичи, из которых когда-то был построен их город? И что видели те, кто складывал кирпичи обратно, отстраивая здания с нуля? Для меня эта картина была похожа на цветы, скрывавшие звуки выстрелов и ужасную смерть, за ними следовавшую.

Пустые места, созданные следами войны, излучали любовь, а не болезненную пустоту. Мне стало стыдно за себя, как в тот день, когда я увидел Юзуки, ныряющую в реку Абукама.

Каменные здания Варшавы носили на себе мрачный отпечаток печального прошлого, но, не в пример ему, настоящее людей, живущих в этом городе, было прекрасным и светлым.

Возможно, именно поэтому музыка Шопена, которую называют «пушками среди цветов», находила наибольший отклик именно здесь, под варшавским небом.

Я застыл, глядя на пулевые отверстия в стенах, и сам не заметил, как расплакался.

Научившись писать романы, я узнал, что нормальные люди не плачут в подобных местах. Но я был не из таких. И я не мог не плакать.

— Ты совсем не изменился, Якумо-кун, — сказала Юзуки, нежно прижавшись ко мне.

11

Шестнадцатое октября, 10 часов утра. Выступление Юзуки было главным номером в сегодняшней программе.

Я сидел в зрительном зале на первом ярусе. Второй ярус отводился для судей – лучших пианистов планеты – в числе которых была сама Марта Аргерих. Впрочем, со своего места я никак не мог их увидеть из-за плохого угла обзора.

Программа была объявлена на польском и английском языках.

Затем на сцену вышла Юзуки. Она была одета в великолепное красное платье. Контраст между её блестящими чёрными волосами и белой кожей был поистине восхитителен.

Публика встретила её бурными аплодисментами. Естественная реакция, кода перед тобой появляется пианист такого уровня.

Юзуки улыбнулась, изящно поклонилась и села за рояль фирмы Yamaha, модель CFX. Конкурсанты могли заранее выбрать себе инструмент одной из следующих фирм: Yamaha, Kawai, Steinway и Fazioli[5]. Битва между их производителями не прекращалась ни на секунду, обостряясь в такие моменты, как сейчас.

В зале воцарилась тишина.

Юзуки глубоко вдохнула.

Воздух в зале задрожал от напряжения.

Она начала играть. Три мазурки, соч. 59.

И полонезы, и мазурки относятся к польским народным танцам, но если полонезы были в основном популярны среди аристократов, то мазурку танцевали люди самого разного достатка. Говорят, Шопен играл мазурки каждый день.

Соч. 59 было написано в 1844-1845 годах. В то время Шопен сильно болел, и, как будто этого было мало, он оказался вовлечен в конфликт с сыном своей возлюбленной Жорж Санд, Морисом.

В начале произведения звучит душераздирающий мотив, тогда как следующая часть поёт о жизненной силе, а финал выражает неописуемо сильные эмоции и ставит финальную точку, стихая до сладкой оптимистичной мелодии.

Соч. 59 очень хорошо соответствовало жизненному пути Шопена. От него веяло смертью, которая уже дышала композитору в спину и настигла его спустя четыре года.

Прошло почти десять лет с тех пор, как я слышал выступление Юзуки вживую. После первой же ноты у меня по коже пробежали мурашки. Её музыка претерпела значительные изменения.

Унаследовав красоту, чистоту, мягкость и прозрачность звуковых гранул Киёко Танаки, Юзуки добавила в мелодию насыщенные эмоции и яркие движения. Краски соч. 59 менялись каждую секунду, ни на миг не останавливаясь и продолжая идти вперёд, словно сама жизнь. Её мастерская игра, мягкая и плавная, вызывала ассоциацию с вином. Возможно, эта манера была плодом её многолетнего пребывания в Италии. Её исполнение было как никогда полным. Она провела долгие дни, упражняясь за фортепиано, что также нашло отражение в её игре.

Меня посетило странное чувство ностальгии, как будут времена года были отмотаны назад и лепестки сакуры, упавшие на землю, теперь взмывают в небо. В этот момент в моём сердце словно образовалась драгоценная голубая жемчужина, которую не описать словами.

“Zal”. Её выступление стало воплощением этой концепции.

Когда почти часовое выступление подошло к концу, зал разразился овациями.

Юзуки улыбнулась. Она поднялась со стула, поклонилась и исчезла со сцены. Её выступление было ошеломляющим.

12

Семнадцатое октября – годовщина смерти Шопена.

Утром я получил сообщение. Юзуки прошла в финал. Сразу после объявления на неё открыли охоту журналисты.

Мы действительно жили в разных мирах.

Я не сомневался в победе Юзуки. Она будет сражаться на сцене с лучшими из лучших. Это была битва, к которой она готовилась всю свою жизнь. Множество людей услышат её выступление… Вот, значит, насколько огромный путь она прошла…

Мы посетили церемонию памяти Шопена в костёле Святого Креста. В 20:00 к постаменту с сердцем Шопена возложили цветы. Поскольку композитор не смог вернуться домой при жизни, его сестра тайно перевезла его сердце на родину. Во время Второй мировой войны сердце Шопена было эвакуировано и тщательно охранялось. Сам костёл также был разрушен во время Варшавской восстания и восстановлен позднее.

На постаменте были высечены слова из Евангелия от Матфея, 6 глава, с 19 по 21 стихи:

19 Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляет и где воры подкапывают и крадут,

20 Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут,

21 Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

В каком-то смысле его сердце действительно было на небесах, которыми для него была любимая родина. Говорят, перед смертью он завещал, чтобы на его похоронах звучал Моцартовский реквием.

А затем, под высоким сводом костёла гулко зазвучал реквием Моцарта.

От музыки захватывало дух. Правда, мы устроились не самым лучшим образом, но Юзуки наотрез отказалась занимать места лучше, чем польская публика. «Это же польская церемония, в конце концов», – сказала она.

Грустно-торжественный хор и музыка тронули нас до глубины души.

Слёзным День тот Судный станет,

Как из праха вновь воспрянет

Человек, но в час отмщенья,

Боже, дай ему прощенье,

Иисус и Царь благой,

Вечный дай ему покой.

Аминь.[6]

Оркестр, играющий перед алтарём, был освещен множеством свечей на канделябрах. Вся же прочая публика была погружена в полумрак. Множество людей, чей взгляд был устремлен вниз. По лицам некоторых из них текли слёзы. Эта декорация могла легко оказаться на месте одной из картин Рембрандта.

Взгляд Юзуки тоже был направлен вниз в тихой молитве.

13

Финал конкурса начинался восемнадцатого октября.

В свободное время Юзуки часто приходила, чтобы вместе послушать выступления других участников. Среди композиций фаворитами были «Концерт для фортепиано с оркестром №1, соч. 11», и «Концерт для фортепиано с оркестром №2, соч. 21».

В качестве сопровождающего оркестра выступал Варшавский государственный филармонический оркестр под руководством Яцека Каспшика[7]. Большинство финалистов выбрали соч. 11, так что нам приходилось по многу раз переслушивать одно и то же произведение. Тем не менее, все они были великолепны, и я с упоением слушал каждое из 40-минутных выступлений.

В зале я случайно столкнулся с Мартой Аргерих и смог взять у неё автограф.

— Спасибо вам! — только и успел сказать я.

Она улыбнулась мне и пошла дальше.

Юзуки большую часть времени проводила в одиночестве, сосредоточившись на предстоящем выступлении.

Наконец, 20 октября в 19:50 пришло время для выступления последнего конкурсанта, коим была Юзуки.

Она снова была одета в красное платье. Зал, как и в прошлый раз, встретил её аплодисментами. Она пожала руку дирижёру, поклонилась публике и села за рояль.

Юзуки глубоко вздохнула.

Она встретилась взглядом с дирижёром, и они кивнули друг другу.

Началось.

Она выбрала «Концерт для фортепиано с оркестром №1». Вступительную часть играл оркестр, а фортепиано должно было присоединиться позже. Эта стыковка была самой сложной частью произведения.

Юзуки опустила глаза и молча смотрела на клавиши. Мои нервы тоже были напряжены.

Наконец, спустя четыре с половиной минуты, прозвучала первая нота фортепиано.

…Блестящее фортиссимо.

С этого момента, выступление превратилось в мир Юзуки. Пышные басовые ноты и похожие на стекло высокие тона прекрасно передавали поэтические настроения Шопена. Каждое её движение, будь то мимика, движения пальцев или нажатие на педали, выглядело великолепно. Оркестр словно отошёл на второй план, предоставив Юзуки возможность блистать.

…Мелодия была сладкой на вкус. Рояль пел.

Она и фортепиано стали единым, неделимым целым.

Музыка из блаженного сна.

Как будто тебя зовёт сама судьба.

Как и в тот день, когда мы впервые встретились. Нет, даже сильнее, чем тогда. На мои глаза навернулись слёзы. Это было прекрасно. Я не сомневался, что она победит. Я был в этом уверен.

До конца первой части оставалось около четырёх минут.

Это произошло, когда она играла драматичный красивый пассаж, похожий на спуск с высокого холма. В этот момент чистого удовлетворения, всё вдруг разрушилось, как стопка домино.

…Рояль замолчал.

В зале раздались шепотки. Затем послышался крик. Оркестр тоже перестал играть.

Я открыл глаза.

Взгляд Юзуки, её широко раскрытые от ужаса глаза, были прикованы к своей левой руке.

Безымянный палец.

Третьей фаланги больше не было. Кусочек пальца отвалился и безобидно лежал на клавишах.

Она смотрела на него в полной растерянности. Прошло немного времени, прежде чем она полностью осознала ситуацию. Её губы задрожали, лицо побледнело, а глаза раскрылись её шире. Красивое лицо Юзуки начало искажаться, а затем треснуло.

Она испустила страшный крик. Дирижёр быстро подошёл к ней, убрал палец в нагрудный карман, обнял Юзуки за плечи и проводил за сцену.

В зале началась суматоха. Многие из присутствовавших закрывали рты ладонями и плакали. Я продолжал сидеть, разбитый и подавленный, забывая даже моргать.

На короткое мгновение я увидел поперечный срез безымянного пальца Юзуки.

Он был полностью белым.

И я знал, что это означает. Лучше, чем кто-либо другой.

Хлоридная болезнь. Юзуки умирает.

________________________________________

Над главой для вас работал RedBay.

Спасибо, что читаете!

________________________________________

[1] Пероги (не путать с пирогами) – традиционное польское блюдо. Вопреки мнению автора (или анлейтера), оно больше похоже на вареники, чем на пельмени.

[2] Борщ с хлебом – в этом месте анлейтер написал кое-что странное: «bread called hleb». Могу только догадываться, чтобы было в оригинале, но для нас это не особо меняет смысл ))

[3] Фрезия – цветок из семейства Ирисовых.

[4] Варшавское восстание – хочу умыть руки как переводчик и сказать, что многие изложенные здесь факты полностью на совести автора, потому что некоторых упомянутых им важных деталей не оказалось даже на польской википедии.

[5] Все четыре бренда – производители роялей премиум-класса.

[6] Здесь приводится фрагмент из реквиема Моцарта. Само произведение имеет несколько частей, и данные строки – концовка части под названием «Sequenz», которая представляет собой музыкальное переложение известнейшего григорианского распева «Dies Irae». Я нашёл литературный перевод, но не уверен на 100%, что именно он считается официальным.

[7] Яцек Каспшик (род. 1952) – польский дирижёр.