3

Новый семестр начался с карьерной консультации.

Наш классный учитель Сумида-сэнсэй преподавал обществознание. Высокий и долговязый, с квадратным лицом, он был известный тем, что круглый год носил свой любимый коричневый пиджак. У него также были квадратные очки, которые вкупе с лицом лишь добавляли его чертам квадратности. Ученики время от время развлекались тем, что указывали пальцем на случайное здание и говорили, что это лицо сэнсэя.

— Якумо-кун, у тебя есть хоть какие-нибудь планы? — спросил он, прищурившись. Вероятно, его беспокоили мои оценки, которые день ото дня становились всё хуже.

— Нет.

Учитель несколько раз моргнул.

— Но ведь это же подготовительная школа…

— Я знаю, сэнсэй. У меня просто не получается заставить себя заниматься всерьёз.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Возможно.

— Тогда… Тебе стоит сходить на приём… Ты ведь неглупый парень, — лениво сказал он.

— Я бы хотел отказаться.

— Либо так, либо беседа с родителями, Якумо-кун.

В моём списке желаний беседа с родителями стояла на самом последнем месте.

Я согласился сходить на приём к школьному психологу. Само собой, я хотел излечиться от своих фантомных болей. С другой стороны, я знал, что это невозможно, а поход к врачу будет пустой тратой времени. Что угодно, но только не встреча с родителями.

Врач показался мне довольно компетентным.

Подавив смущение, я рассказал ему о фантомных болях в конечностях, которые не давали мне покоя.

— После землетрясения боль усилилась и теперь преследует меня днём и ночью. Окружающий мир больше не кажется мне настоящим; вместо этого, я чувствую, будто живу в мираже. Единственное, что выглядит хоть немного реальным – это хорошо написанные романы, интересные игры, музыка и картины.

Доктор почесал свою щеку и взглянул на медсестру, будто прося о помощи.

— Как в истории «Тоте Канкан»?

— «Тоте Канкан?»

— Её написал Осаму Дадзай[1]. Главный герой был солдатом. Он услышал звук молота в тот момент, когда узнал, что Япония приняла условия Потсдамской декларации[2] и капитулировала. Я тех пор, чем бы он ни пытался заняться, он всегда слышал звук этого молота, «тоте канкан», после чего сразу же терял всякую мотивацию.

Его пальцы забегали по клавиатуре.

— А, нет, я ошибся. История называлась не «Тоте Канкан», а «Тока Тонтон»[3].

Он развернул ноутбук ко мне. На экране было название книги, «Тока Тонтон», издательства «Аозора Бунко». Это был короткий рассказ в виде письма, авторства человека, которому не давал покоя звук молота – «тока тонтон».

«Пожалуйста, скажите, что это за звук? Как мне от него избавиться?»

«Евангелие от Матфея, 10 глава, 28 стих: И не бойтесь убивающих тело, души́ же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне», — ответил автор. — «Если при словах Иисуса у вас защемило в сердце, то слуховые галлюцинации должны прекратиться. Скоро я напишу вам снова».

— И что это значит? — спросил я.

Доктор ещё сильнее почесал щёку.

— Честно? Понятия не имею.

— Выходит, солдат утратил веру в то, что Япония – могущественная империя, и узнал, что его император – не бог, а простой человек. А потом, в самом конце, автор цитирует слова бога вражеской страны? Зачем? Чтобы поиздеваться над солдатом?

— Вы что, критикуете Осаму Дадзая?

— Я просто хочу понять, почему он так поступил.

— А?

— Что?

— Парень, я не знаю, что у тебя в голове, но не слишком ли серьёзно ты к этому относишься?

— Доктор, я действительно страдаю. Если бы в вашей семье кто-то был неизлечимо болен, вы бы не отнеслись к этому серьёзно?

Врач замолчал, его лицо медленно посинело.

— Вы упомянули «Тока Тонтон» из-за сходства между капитуляцией и землетрясением, но наши случаи совершенно разные, — продолжил я. — Солдат потерял иллюзию могущества Японской империи, в которую верил всей душой, и после поражения не смог приспособиться к новой реальности. Я же с самого начала ни во что не верил. Моя повседневная жизнь всегда была такой.

Доктор поднял руку вверх, будто бы говоря: «С меня хватит».

— Хорошо, хорошо, у тебя ПТСР из-за землетрясения. Я выпишу лекарства. Не забывай принимать их.

— Сэнсэй, это состояние у меня с двух лет, землетрясение лишь усугубило его.

— Аргх! Я устал от этого! Дайте мне немного отдохнуть! — он резко вскинул обе руки вверх. — Не стоило мне становиться психологом!..

Доктор сел на круглый больничный стул, упёрся локтями в колени и закрыл лицо руками.

Он рыдал.

— Вы! Все вы! Вы все не в своём уме! Хватит с меня сумасшедших сопляков! Никогда больше сюда не приходите! Почему мой пациент не может хоть раз оказаться нормальным человеком!

Медсестра, стоявшая сзади, успокаивающе погладила доктора по спине. Она виновато посмотрела на меня и сказала:

— Ему сейчас нелегко приходится. Один из его пациентов недавно покончил с собой, и с тех пор доктор чувствует себя не очень хорошо.

Эта новость несколько потрясла меня.

— Разве он не должен в таком случае пойти к врачу?

— Он и есть врач.

Я вышел из кабинета и отправился в больничную аптеку за антидепрессантами. Прежде чем пойти домой, я из любопытства заглянул в приёмную, чтобы проверить, как там доктор. Он смотрел на меня через окно, вид у него был мрачный и тоскливый, словно у тени, отделённой от своего физического воплощения с помощью ножа для масла.

— Береги себя, — сказал доктор на прощание.

Его слова пронзили меня, как удар током.

— Взаимно, — ответил я, поклонился и вышел из больницы.

Думаю, доктор провожал меня взглядом всё время, пока я не вышел из его поля зрения.

4

Антидепрессанты оказались на удивление эффективными.

Боль, не дававшая мне покоя ни днём, ни ночью, притупилась. Обычный мир мерцал перед глазами, как мираж. Меня почему-то накрыла ностальгия. Лекарства мешали читать, поэтому я сосредоточился на прослушивании музыки. Таблетки также приглушили мою чувствительность, благодаря чему я мог наслаждаться любой музыкой, не замечая её недостатков.

Мне стало любопытно, кто из двоих будет счастливее – тот, у кого есть музыкальный слух, или тот, кто его лишён.

Но, в конце концов, антидепрессантам не удалось спасти меня. Как только таблетки закончились, я начал тонуть в одиночестве. В больницу я больше не обращался.

Тем временем, Юзуки, похоже, пристрастилась к Шопену.

Фредерик Шопен – польский композитор эпохи романтизма. Его талант рано открылся публике, и уже в возрасте семи лет он «Полонез соль-минор». Всю свою жизнь Шопен страдал от туберкулёза. От этой же болезни умерла его сестра, когда композитору было семнадцать.

2 ноября 1830 года, в возрасте двадцати лет, уже будучи известным исполнителем, он решил покинуть родину, отчасти из-за стремительно ухудшавшейся внутренней обстановки. В то время Польша была разделена на три части, каждая под контролем России, Австрии и Пруссии соответственно. В этот период в стране активно набирало обороты движение за независимость.

«Я чувствую, что отправляюсь навстречу своей смерти».

Эти слова Шопена написал в одном из писем, адресованном своим друзьям. Зловещее предсказание в конце концов осуществилось. Он уехал в Вену, увозя с собой кольцо, которым обменялся с Констанцией Гладковской, и серебряный кубок с землёй своей родины.

29 ноября 1830 года произошло Ноябрьское Восстание. Вооруженные горожане отбросили российскую армию к северу от Варшавы. Шопен, будучи патриотом, намеревался присоединиться к революции, но друг написал ему:

«Будет лучше, если ты послужишь стране своей музыкой».

Шопен уступил и остался в Вене.

Однако, Ноябрьское Восстание привело к росту антипольских настроений, и к Шопену начали относиться намного хуже. В итоге ему пришлось покинуть Вену и перебраться в Штутгарт, где он узнал, что революционные силы в Варшаве были разгромлены российской армией. Должно быть, он сильно переживал о родственниках и друзьях, которые остались там. Шопена поглотила скорбь.

До конца своих дней он так и не вернулся на польскую землю.

Я начал понимать, почему Юзуки с таким трепетом относится к Шопену.

Горе от невозможности вернуться домой. Непостижимая ярость как реакция на уничижительное отношение других людей к родному краю. Может, она видела в Шопене себя? Исполняя его композиции, Юзуки показывала себя лучше всего.

«Внешне я весел», — писал он, — «особенно со своими друзьями-поляками. Но внутри меня постоянно что-то мучает. Будь то предвкушение, волнение и мечты – или же бессонница, депрессия и равнодушие – за которыми следует желание жить или желание умереть. Это похоже на расслабленное спокойствие, парализующее и туманное, но иногда оно будит внутри меня отчётливые воспоминания и заставляет беспокоиться. Ужасная мешанина из чувств – кислых, горьких, солёных, а главное – полностью запутанных».

Разве я не ощущал себя так же? Возможно, и у меня с ним было что-то общее. Я прочитал, что в польском языке есть слово «zal». Говорят, оно имеет уникальное значение, которое можно перевести как «страшная покорность», «глубокая обида», «яростный бунт» или «горе от потери того, что должно быть». В общем, глубокое чувство потери, которое сопровождается ненавистью, горем и беспомощностью, которое оглушает человека, оставляя его безоружным.

Всё-таки, «zal» – очень подходящее слово для жертв землетрясения, равно как и для героя «Тока Тонтон», который испытывал немощность и беспомощность из-за гибели Японской империи, но не мог адресовать это чувство кому-либо.

А что, если «zal» и было тем, что заставило фортепиано Шопена и Юзуки звучать настолько красиво?

Говорят, что Шуман[4] называл произведения Шопена «пушками, утопающими в цветах». Скорее всего, он имел в виду страстный пафос и мятежный дух, который таился во внешне весёлой и изящной музыке.

Большинство слушателей привлекали именно цветы, но истинная суть заключалась в пушках, которые Шопен спрятал. Пушка не могла заслужить народную любовь, если только не была погребена под толстым слоем цветов. Именно так и рождалась красота.

Это напомнило мне о традиции подношения цветов умершим. Прощаясь, люди всегда кладут их на могилы. Шопен же использовал цветы, чтобы замаскировать страшное оружие.

Не было ли это формой надежды, молитвы?

Не той упорной молитвы к Богу или другому высшему существу, при которой люди сводят руки вместе и поднимают голоса, а нежное, мягкое прикосновение этих самых рук к клавишам рояля с верой и надеждой на лучшее…

________________________________________

Над главой для вас работал RedBay.

Спасибо, что читаете!

________________________________________

[1] Осаму Дадзай (1909-1948) – японский писатель, один из наиболее выдающихся писаталей Японии ХХ века.

[2] Потсдамская декларация – документ, составленный правительствами США, Великобритании и Китайской республики с требованием о безоговорочной капитуляции Японии в конце Второй Мировой войны, опубликована 26 июля 1945 года.

[3] Название этой истории – звукоподражание удару молота.

[4] Роберт Шуман (1810-1856) – австрийский композитор эпохи романтизма.