3

Чтобы объяснить вышеупомянутые «серьёзные причины», я пересказал ей один эпизод, который произошел, когда мне было три года. В тот момент моя детская психика оказалась изуродована до неузнаваемости, как горячее стекло, которое застыло раньше времени, не успев принять задуманную форму.

Виновником был мой отец – Саегуса Рюноскэ.

Папа был писателем. Он был известен благодаря своей непревзойдённой чувствительности и поразительным сюжетным линиям, которые и составляли его характерный почерк.

В качестве своего псевдонима он использовал имя великого писателя периода Тайсё[1] – Рюноскэ Акутагавы[2], что было неслыханной дерзостью. Его надменность и отсутствие такта также проявило себя в том, что он назвал своего сына «Якумо»[3].

В один день, в предвечерних сумерках, мы с ним прогуливались по набережной реки Абукама.

— Пап, а почему у тебя только один глаз? — спросил трёхлетний я.

Он погладил свою щетину и лукаво усмехнулся.

— Мне не хотелось с ним возиться, так что я решил его вырвать. Хрп!

— А что потом случилось с глазом?.. — испуганно спросил я, сомневаясь, что хочу знать ответ.

— Я его съел.

— Обманщик! — в ужасе крикнул я.

Он повернулся, подошел ко мне и присел на уровне моих глаз.

— Это правда, сынок.

Он убрал чёрную повязку.

Кроваво-красное солнце осветило всё, кроме зияющей дыры. Казалось, будто журчащий поток реки Абукама и свет, который отражался от её поверхности, безвозвратно засосало в темноту.

В этот момент в моей психике что-то надломилось.

Я начал чувствовать боль. Боль от пустоты на месте отсутствующего глаза.

«Отсутствие» правого глаза причиняло «боль».

Мне было больно не от наличия раны как таковой, а из-за отсутствия того, что должно быть на её месте. Само по себе наличие «пустого места» причиняло мне боль. Когда у моей игрушечной Годзиллы отломился хвост, боль от его «отсутствия» там, где он должен быть, довела меня до слёз.

Несколько месяцев спустя я упал с лестницы. Некоторое время я просто лежал на лестничной площадке. В конце концов, я поднялся, сражаясь с усиливающейся болью, и добрался до нашей квартиры на третьем этаже. Я дополз до ванной комнаты и взглянул в зеркало. С моего левого виска была содрана кожа, из раны медленно сочилась кровь.

Я вытер кровь и увидел под ней что-то белое.

Тем не менее, я был спокоен. Я осторожно нащупал рану и вернул содранную кожу на прежнее место.

Когда я закончил, мне показалось, что «пустого места» больше нет.

Мне больше не было больно.

Я несколько раз обернул бинт вокруг головы и с облегчением пошел смотреть мультфильмы по ТВ. Мои виски всё ещё пульсировали, но то была далёкая, чужая боль.

Вернувшись домой и увидев меня, мама сразу же сорвалась на крик. Она всё время плакала, пока возилась с моей раной. Я не мог понять, почему она плачет, но она плакала, и я плакал вместе с ней.

Когда у мамы обнаружили хлоридную болезнь, мы с ней поменялись местами.

Я чувствовал жгучую боль из-за её недостающих конечностей.

— Тебе больно, мама… Тебе ведь очень больно, да?.. — вопрошал я.

Мама не понимала моей боли, но она плакала, потому что плакал я.

— Не больно, нет… Мне совсем не больно… — отвечала она, обнимая меня своими отсутствующими руками.

Проще говоря, у меня был худший из видов фантомных болей. Если я замечал «пустое место» в чем-либо – это приводило к образованию у меня невидимой, незаживающей раны.

Со временем, я нашел «повязку», которая была способна закрыть такую рану. Её смысл заключался в том, чтобы собирать предметы для заполнения пустоты. Например, это могли быть ветки дерева, гладкие камушки или травинки. Но главным во всём этом была вера. Вера в то, что собранные предметы смогут заполнить пустоту и заглушить боль.

Поэтому я отправился искать что-то, чем можно заполнить пустоту на месте маминых рук.

Я начал поиски с классной комнаты. Мне на глаза попался большой треугольник, который учитель использовал, чтобы чертить фигуры на доске… Нет, с ним мама будет похожа на трансформера.

Тогда как на счёт мела? Или, может, пенал, забытый кем-то на парте?

И тогда я заметил за окном цветущую сакуру.

На фоне чистой синевы весеннего неба пламя цветков сакуры выглядело завораживающе. Подул ветер, и они начали разлетаться в разные стороны, как угольки с большого костра. Я перевёл взгляд с деревьев на землю под своими ногами. Лепестки, упавшие в тени деревьев, напоминали лесной пожар, который разгорается далеко-далеко в горах, едва виднеющихся на горизонте. Я поднял один из лежащих на земле лепестков. Он оказался прохладным, но вместо холода я ощутил, как в моё тело начинает просачиваться тепло.

У меня было ощущение, что лепестки смогут заполнить пустое пространство для мамы. Мне казалось, что они соединятся с ветром и станут её новыми руками. Что они смогут растворить мою горькую боль.

Поэтому я принялся собирать лепестки сакуры. Лепесток за лепестком, я набивал ими свои карманы. В надежде, что это исцелит маму, я продолжал ходить кругами и собирать их.

4

Я сел за парту рядом с пианино и долго смотрел на свои сцепленные руки. Мне было по-детски стыдно за то, что рассказал слишком много.

Наконец подняв глаза, я увидел, что девочка прикрыла своё лицо руками. На короткое мгновение на её щеке что-то блеснуло – по крайней мере, так мне показалось. Она что, плачет?

Прежде чем я успел рассмотреть получше, она быстро вытерла лицо и посмотрела прямо на меня. Её глаза были слегка красными, но я так и не смог понять, плакала она или нет.

— Ты… странный. Чувствовать боль из-за пустоты – это самое странное, что я слышала. Но твоё восприятие мира тоже необычное. Как вообще можно увидеть костёр в цветущей сакуре?

Когда она назвала меня странным, я почувствовал, как всё моё тело напряглось. В моём возрасте «быть не таким как все» всё ещё считалось постыдным.

— Но я понимаю, — быстро добавила девочка, заметив мою реакцию. — Мама говорит, что если мне нужно сыграть какой-то страстный цветок – например, ярко-красную розу или бугенвиллею – то ноты должны звучать броско, «с огоньком». Возможно, твои чувства просто острее, чем у других. Так же, как у меня идеальный слух.

— У тебя идеальный слух?

Я встал, подошел к гитарам в дальнем конце комнаты и сыграл несколько нот, которые знал.

— Что это была за нота?

Девочка улыбнулась.

— Это нота «ля». Хотя, может, ближе к «соль-диез». Мои ощущения всегда немного смазаны вокруг «ля».

— Ух ты, впечатляет!

— Так что ты думаешь о моей игре?

— Мне очень понравилось, — мгновенно ответил я.

— Нет, я хочу услышать одно из твоих странных описаний.

Я задумался. Её глаза были настолько завораживающими, что поиск ответа занял больше времени, чем мог бы.

— Боль отступила от меня. Каждая нота была так прекрасна, и, казалось, находилась на своём месте. Словно так и было предначертано… Каким словом это называется?

— Судьба? — предложила она.

— Именно. Это была мелодия судьбы.

— Мелодия судьбы… — она выглядела удивлённой, словно нечто врезалось в её ногу в темноте, и она пыталась понять, что это было.

Внезапно девушка улыбнулась, подобно распустившемуся цветку.

— Меня зовут Юзуки Игараши. «Ю» как «качаться» и «Зуки» как «луна». Колеблющаяся луна. А тебя?

— Якумо Саегуса. «Я» как «восьмёрка» и «Кумо» как «облака». Как называлось произведение, которое ты играла?

— Фредерик Шопен, «Прощание».

Такой была моя первая встреча с Юзуки.

______________________________________

Над главой работали:

Перевод – RedBay

Редакт – Grinch

Бета – chumba

Спасибо, что читаете!

______________________________________

[1] Эпоха Тайсё – период в истории Японии с 1912 по 1926 года.

[2] Акутагава Рюноскэ – классик японской литературы начала ХХ века.

[3] Ни я, ни анлейтер не знаем, какая здесь взаимосвязь, но она явно есть. Update: связь была обнаружена мудрым человеком в комментах.