7

Однажды ночью мне приснился странный сон.

Я смотрел телевизор в тёмной комнате с задвинутыми шторами. Изображение дрожало, как будто снимали на ручную камеру. На экране был Симидзу. Он был одет в костюм с нашей с Юзуки – свадьбы и смеялся. Затем появился Аида, тоже в костюме со свадьбы. Он засунул большой палец в ушное отверстие и хлопал ладонью, на фоне играла песня «Blowback»[1]. После него появился Такаши Ходзё, некогда бывший менеджером Юзуки. Он безумно улыбался, ослепляя меня вспышками фотоаппарата.

Не помню, что случилось дальше.

Когда я проснулся, по моему лицу текли слёзы. Я почувствовал себя свободным.

Я забыл весь сон, кроме странного начала.

Спустя три дня руки Юзуки начали рассыпаться намного быстрее, и AGATERAM больше не налезал на неё.

В середине прохладного сентября она попала в хоспис.

8

В больничной палате было много цветов. Их принёс я.

— Ты купил ещё букет? — спросила Юзуки, поджав губы. — Что с тобой поделаешь.

Она улыбнулась и простила мою выходку.

Хлоридная болезнь ускорялась. Она подбиралась к плечам Юзуки и пожирала её бёдра. Зияющая пустота причиняла мне колющую фантомную боль. Цветы, которые я ей купил, ничем не отличались от тех, что я приносил маме. Юзуки это понимала.

Она боялась оставаться одна на ночь, поэтому я всегда был с ней, пока Юзуки не засыпала. Мне хотелось взять её за руку, но у Юзуки её уже не было. Я нежно гладил её по голове и животу, как мать, укладывающая своего ребёнка спать.

Когда Юзуки уснула, стены хосписа окрасились в цвет глубокого морского дна. Я раздвинул шторы и в комнату проник свет луны, заставивший мерцать цветы в переполненной вазе, делая их похожими на безмолвное пламя.

Помолившись, чтобы цветы защитили и согрели Юзуки, я отправился в другую комнату, в которой мне предстояло провести ночь.

9

В октябре состояние Юзуки резко ухудшилось.

У неё начали растворяться внутренние органы, что доставляло адскую боль.

Юзуки по своей воле ограничила часы, когда я мог её навещать. Вместо меня за ней начала ухаживать Ранко-сан.

Однажды я пришёл раньше положенного.

Юзуки пронзительно кричала.

— Больно!!! Мама, мне больно!!! А-а-а-а-а!!!

Её голос превратился в неразборчивый, истошный визг.

Я застыл. Никогда раньше я не слышал, чтобы Юзуки так кричала. Я развернулся и занял место в зале ожидания. Затем, в положенное время, я вошёл в её палату.

С лёгкой улыбкой на лице, Юзуки грелась в лучах мягкого осеннего солнца. Она даже успела накраситься. Как будто та сцена, в которой она сходила с ума от боли, была всего лишь дурным сном.

С каждым моим визитом Ранко-сан становилась всё более измождённой. У неё под глазами появились тёмные круги, кожа огрубела, морщины стали глубже. Седых волос на её голове становилось всё больше.

Однажды мы с ней пили кофе в холле больницы.

— Она не хочет, чтобы ты видел её такой. Вот почему все её некрасивые моменты стали моей обязанностью… Мне кажется, это её месть мне.

Я потрогал кольцо на безымянном пальце.

Таким было её наказание, но, вместе с тем, в нём заключалось желание Юзуки простить. Вынося Ранко-сан приговор своим умирающим телом, она изо всех сил пыталась простить её. Выплеснув все свои гадкие чувства, Юзуки надеялась отыскать прощение для своей матери.

Значит…

— Такова её любовь к вам. Она могла бы отказаться от вас, но не сделала этого. В конце концов, Юзуки всегда хотела быть любимой вами.

— Это правда. Но скажи, как мать должна относиться к своей дочери, которая куда умнее и достойнее её?

— На этот вопрос есть очень простой ответ, Ранко-сан, — тут же ответил я. — Нужно просто дарить ей тепло и любить её.

Её глаза покраснели. Она кивнула.

Ранко-сан вышла из кафе хосписа и направилась в комнату Юзуки.

Я мысленно представил себе окно с двойным стеклом, за которым Ранко-сан нежно гладит Юзуки по голове, обучая игре на фортепиано.

10

Семнадцатое октября. Очередная годовщина смерти Шопена.

Юзуки начала терять зрение и слух. В лучах утреннего солнца она выглядела эфемерно, как безмятежное изваяние какого-то божества. Юзуки, которая всегда была полна энергии, с каждым днём всё больше напоминала треснувшую скорлупу. Сквозь разломы в оболочке, жизнь покидала её. В отчаянии, я пытался завалить эти расселины цветами.

Она смотрела на меня затуманенными глазами.

— Я думала… О месте, где хочу умереть.

У меня перехватило дыхание.

— Умирать очень грустно… Поэтому я бы хотел встретить свой конец в месте, которое люблю больше всего.

Я кивнул, наверняка не зная, видит она меня или нет.

— Я долго думала и поняла, что за всю мою жизнь не было места лучше, чем секретная база. Время, что мы с тобой провели в том старом автобусе, было по-настоящему бесценным…

Воспоминания о блаженном детстве вдруг расцвели в моём сердце. Я невольно расплакался.

— Отнеси меня туда. Сегодня мой последний день.

11

Я покинул хоспис с Юзуки на спине.

Был тихий, ясный осенний день. Мы медленно шли вдоль аллеи пожелтевших деревьев гинкго. Лёгкий ветерок доносил до нас успокаивающий аромат опавшей листвы.

Юзуки была очень лёгкой. Неудивительно, ведь она потеряла бóльшую часть своего тела.

Обручальное кольцо, которое она теперь носила на шеё, больно давило мне в спину. Я чувствовал мягкость и тепло тела Юзуки. Было невозможно представить, что совсем скоро это тепло исчезнет.

Когда ветер затих, я почувствовал аромат фрезии. Юзуки пыталась оставаться прекрасной до самого конца.

Я почувствовал её мягкое дыхание на своей шее, как будто она уснула. Я не раз задумывался, спит Юзуки или нет.

Всю дорогу нас сопровождал тихий скрежещущий звук соли под моими ногами.

Он напоминал сметаемый с земли снег. От этой мысли веяло холодом туманной зимы, и я задрожал.

— Давай пойдём длинной дорогой… — слабо сказала она.

У меня было ощущение, что она умрёт, если мы доберёмся до автобуса слишком быстро, поэтому я продолжал ходить кругами.

Юзуки молчала. Прозрачными, как стеклянные шарики, глазами она с любовью смотрела на квартиру, где мы жили вместе, на дом моих родителей, на золотистого ретривера Ритма, на начальную школу, на парк, где мы играли, и на пейзажи нашего родного города.

Спасибо вам за всё. Прощайте.

Я чувствовал, как она раз за разом беззвучно повторяет эти слова.

12

Спустя одиннадцать лет, автобус остался прежним.

Его знакомая, напоминавшая милую мордашку, фара всё так же пряталась в засохших кустах.

Автобус был родом из далёкого прошлого, поэтому 11 лет никак не изменили его внешний вид. Когда вещи становятся достаточно старыми, как например Мачу-Пикчу, Мона Лиза или Парфенон, течение времени уже не оказывает на них особого влияния.

Я вошёл в автобус и время как будто замедлило свой бег. Сквозь окна в салон проникал тёплый солнечный свет. В воздухе сверкали и переливались пылинки. На диване были всё те же покрывало и подушка. В бумажных пакетах лежала манга Юзуки.

Воспоминания о далёком прошлом нахлынули на меня с новой силой. Я словно видел себя и Юзуки, третьеклассников, праздно проводящих время на диване.

Для повзрослевших нас диван оказался шокирующе маленьким.

В своём состоянии Юзуки было трудно сидеть, поэтому она облокотилась на меня. Прислонившись ко мне, она тихонько дышала. Я нежно обнял её за талию.

— Мне этого не хватало.

— Мне тоже.

Мы говорили о наших воспоминаний, словно перематывая свои жизни, начиная с самого дня нашей встречи. Добравшись до настоящего, мы вернулись к началу и словно закружились во времени, боясь того, что ждёт нас впереди.

Так прошло много-много времени. Мне показалось, что мы состарились вместе, покрылись глубокими морщинами, а наши колени начали подгибаться.

Но это было лишь моё воображение.

Время стремительно ускользало.

— Мои глаза. Якумо-кун, дай мне в последний раз увидеть твоё лицо, — попросила она.

Я повернулся лицом к Юзуки. Свет, проникавший через окно, сменился цветами заката.

Её глаза, в которых мерцала растерянность, блестели в красном свете.

— Видишь?..

— Вижу… Мне нравится твоё лицо, Якумо-кун.

Отросток, некогда бывший её рукой, поднялся вверх. Она пыталась погладить моё лицо.

— А.. — её дыхание вдруг стало прерывистым.

Глаза Юзуки отчаянно блуждали. Она несколько раз моргнула.

— Кажется, для меня наступила ночь…

Она закрыла глаза и потёрлась веком о мой нос.

— Слава Богу… Я хорошо рассмотрела твоё лицо.

Её голос дрожал.

А потом тихо опустилась ночь. Белый полумесяц мерцающей луны светил в окно.

Его блеск тускло освещал очертания Юзуки.

— Странно… — тихо сказала она. — Столько всего произошло… И теперь всё кажется таким… Знакомым… Как будто… Как будто я снова стала ребёнком… Неужели мы, люди, всегда возвращаемся туда, где родились?

С каждым вдохом и выдохом жизнь покидала её.

Юзуки умирала.

Вдруг я почувствовал себя так, словно на меня обрушился небосвод вместе со всеми планетами и звёздами.

Я не могу жить без Юзуки.

Наконец-то я это понял.

— Якумо-кун, с тобой ведь… Всё будет хорошо без меня? — спросила она с искренней заботой. — Ты сможешь жить один? Ты не будешь голодать?.. Ты не будешь плакать… Да?

Слёзы полились ручьём. Я сдерживал рыдания, не давая своему телу дрожать, я просто не мог позволить ей узнать об этом. Она должна была уйти спокойно. К счастью, она больше не могла увидеть слёзы, текущие по моему лицу.

— Не волнуйся, со мной всё будет в порядке, — солгал я.

Она ослепительно улыбнулась.

— Хорошо…

— Ты в порядке? — спросил я, гладя её. — У тебя ничего не болит?

— Я в порядке… Я в порядке… Якумо-кун…

— Что случилось?

Её голос вдруг стал напряжённым.

— Якумо-кун?.. Якумо-кун?

Её слух…

Она начала плакать.

— Нет!!! Только не мой слух! Что угодно, но только не это! Я… Я больше не могу слышать музыку! Не-е-е-ет!!! — она неистово тряслась.

Мне вспомнилось, как Юзуки испугалась одуванчикового пуха. Я понял, что в этом мире есть вещи куда мучительнее смерти.

Я обнял её и заплакал вместе с ней. Я чувствовал, как она дрожит, и мне показалось, что я сам вот-вот замерзну.

— Мне страшно, Якумо-кун. Мне страшно… Я не хочу умирать… Я не хочу умирать!

Я изо всех сил растирал дрожащие плечи Юзуки. В воздух поднялись хлопья соли.

Она продолжала плакать.

— Якумо-кун… Почему ты не пришёл? Я так долго ждала… Ждала… Ждала тебя!..

Я сразу понял, о чём она. «Побег из дома». Та ночь провалилась в самые глубины сердца Юзуки и пролежала там долгие годы. Одиночество, что она испытала тогда, всегда пугало её.

— Прости… Юзуки… Прости!..

Я мог видеть, как маленькая Юзуки плачет в автобусе, совсем одна.

Мне захотелось вернуться в прошлое и спасти одинокую белую тень девочки.

Мне захотелось очутиться в той ужасной ночи и спасти её.

Я плакал и молился. Боже, если ты здесь, пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста, смилуйся надо мной. Пожалуйста, спаси Юзуки от этой ужасной ночи.

И тут я кое-что придумал.

Юзуки, послушай, пожалуйста…

Я начал ритмично постукивать пальцами левой руки по её плечу.

Я продолжал стучать…

— Ах! — она перестала плакать. — Это Баркарола!

Моя левая рука играла аккомпанемент, изображающий лодку, которая плыла по водным дорожкам Венеции.

Я продолжал играть всё, что смог вспомнить.

Ноктюрны, этюды, полонезы, мазурки, сонаты, баллады, скерцо.

Я удивился тому, сколько музыки хранится в моей памяти. Но ничего удивительного, ведь я всю жизнь наблюдал за выступлениями Юзуки. Именно она и её фортепиано спасали меня в самые трудные минуты. Её выступления ярко запечатлелись в моей памяти, как свет, сияющий в темноте.

— Якумо-кун… Я слышу тебя… Я слышу тебя… Я слышу своё выступление. Нет, даже больше! Я слышу всё… Всю музыку, которую когда-либо слышала за всю свою жизнь!.. Я слышу… Музыку, которую создавало так много людей… С огромной любовью.

— Юзуки…

— Музыка, она здесь! Она пришла за мной. Наконец-то, она со мной!

— Юзуки… — я отбросил всё своё притворство и разрыдался. — Не оставляй меня…

— Якумо-кун, пока-пока… Я люблю тебя.

— Юзуки…

Юзуки. Пожалуйста. Нет.

— Смотри… Не… Простудись…

Юзуки испустила свой последний вздох.

В темноте, где перестало биться её сердце, я плакал в одиночестве.

Я слышал, как её тело рассыпается в соль.

Я закрыл глаза, заткнул уши и заплакал, как малое дитя.

________________________________________

Над главой для вас работал RedBay.

Спасибо, что читаете!

________________________________________

[1] Скорее всего, речь о песне The Killers – Blowback. Можно включить на фон для атмосферы, пока читаете главу.