4

Я рассказал Юзуки, что мама умерла.

Она долго плакала вместе со мной и сказала, что хотела бы встретиться с ней перед смертью.

С того дня Юзуки приходила ко мне домой каждый день, когда у неё было свободное время. Она занималась уборкой и готовила для меня вкусную еду. Одетая в фартук и с красивыми чёрными волосами, завязанными в пучок, она выглядела такой взрослой, что я постоянно украдкой бросал на неё взгляды. Единственным, что разрушало целостность этого образа, было изображение Анпанмэна на фартуке.

— Почему ты так стараешься ради меня? Тебе не обязательно всё это делать, — несколько дней спустя я не выдержал и задал вопрос, беспокоивший меня всё это время.

Она на мгновение перестала орудовать ножом и ответила:

— Если бы я не пришла, ты бы наверняка умер. Время от времени ты бываешь совсем беспомощным. Как золотая рыбка.

«Золотая рыбка?»

Тем не менее, мне было нечего ей возразить.

Летние дни, проведённые с Юзуки, пролетели быстро и незаметно.

Она часто приносила CD-диски, которые мы слушали на моём проигрывателе.

Любимой пианисткой Юзуки было Киёко Танака[1]. Она заняла 10-е место на пятом международном конкурсе имени Шопена, став первой японкой, сумевшей добиться такого результата. Один из судей конкурса, Микеланджели[2], был не согласен с распределением призовых мест, и требовал отдать первое место Ашкенази[3], а второе – Танаке.

Технологии звукозаписи в то время были не столь продвинутыми, поэтому качество звука оставляло желать лучшего.

Тем не менее, её игра была на удивление прекрасной. Зёрнышки её звука были настолько чистыми и мягкими, что, если бы они имели физическую форму, любой ребёнок захотел бы их погрызть.

— Она словно молится, — сказала Юзуки, — чистая, бескорыстная молитва, звучащая сквозь вечность.

Я подумал, что Юзуки права, но в то же время пребывал в растерянности.

— Разве молитва – не то же самое, что и желание? Ты просишь, чтобы высшее существо исполнило твою просьбу. Звучит довольно эгоистично, разве не так? — спросил я.

— Но ты молился бескорыстно, разве нет?

— Когда?

— Когда собирал цветы для своей мамы.

Это…

— Я собирал их, чтобы избавиться от боли. Это тоже был эгоизм.

— Я так не думаю, — мягко улыбнулась она. — Ты собирал цветы ради своей мамы, и только. Если бы ты продолжал молиться в течение сотен лет, твоё тело превратилось бы в пыль, так ведь? Пыль без собственного эго, пыль, лишённую жадности и эгоизма. Ты спросишь – как можно молиться так долго? Но, вот запись Киёко Танаки, которой уже больше 50 лет. В её исполнении, в её молитве уже нет ни капли эгоизма, он стала чистой и утончённой, как талый снег с горы Фудзи. Время смоет всю грязь с наших молитв.

Я был ошеломлён. Сейчас, когда я пишу эту историю и вспоминаю её слова, я не могу не поражаться. Как восьмилетняя девочка могла понимать нечто настолько глубокое? Была ли она ангелом, или в тот момент ей овладела другая высшая сущность?

С тех пор я стал по-другому слышать звук фортепиано Киёко Танаки. Это был звук чистой, ностальгической молитвы, успокаивающей сердце, такой же чистый, как талый весенний снег с горы Фудзи.

5

Закончилось лето.

Учебный год продолжился, словно ничего не изменилось. Но для меня летом наступил конец света, и когда время продолжило своё движение вперёд, я отнесся к этому с недоверием.

Течение моей жизни сейчас напоминало сигаретную затяжку, которая медленно и неотвратимо превращается пыль на сильном ветру.

Золотые рыбки с летнего фестиваля оказались там, где раньше плавали разбросанные мной с отцом лепестки. Вскоре поверхность воды покрыли осенние листья, а сама вода стала мутно-зелёной.

…Я начал ощущать странную дрожь в игре Юзуки.

Поначалу это был едва заметный дискомфорт, как будто мне на зуб попала песчинка, пока я ел моллюска. Я сказал об этом Юзуки, но она не поняла, о чём речь. Я попросил Юзуки сыграть ещё раз и даже смог указать на конкретную ноту, но она лишь недоумённо наклонила голову.

Песок постепенно наполнял ноты в исполнении Юзуки, и вскоре её музыка стала похожа на пустыню, засушливое одиночество.

— Мама говорит мне то же самое, но я не понимаю, в чём дело… — грустно проговорила она. По её щеке скользнула маленькая слезинка, замерев на фиолетовом синяке. Синяке, поставленном Ранко-сан.

Меня беспокоило происходившее с игрой Юзуки, и однажды, в субботу, я снова пробрался к ним на участок. Заглянув в звуконепроницаемую комнату, я увидел мать со своим ребёнком.

Она дёрнула Юзуки за волосы и отвесила пощёчину. С течением времени ярость Ранко-сан становилась всё сильнее, но ей было не под силу исправить мелодию. Это было похоже на попытку восстановить испорченную картину, добавляя новые краски. Вскоре картина превратилась в мутную чёрную мазню.

«В чём смысл?», — продолжал вопрошать я, разговаривая с самим собой. Единственное, чего она добилась – это причинила Юзуки боль.

На меня накатило отчаяние, мне было безумно жаль Юзуки. В ярости, я стукнул по окну, и, несмотря на свою плотность, оно неожиданно разбилось.

Опомнившись, я отскочил от окна, пока Ранко-сан не обернулась. Я обогнул дом и спрятался за углом. Затем, наружная защёлка на окне с двойным стеклопакетом издала негромкий звук – видимо, Ранко-сан выглянула наружу, пытаясь понять, что произошло.

Моё сердце безумно колотилось. Вскоре окно закрылось и занятия Юзуки продолжились. Я посмотрел в небо и слегка успокоился, но через мгновение снова замер.

В поле моего зрения попал Соскэ, отец Юзуки. Он стоял на балконе второго этажа, опираясь локтями на перила. Вероятно, он видел всё происходившее во дворе, но солнце за его спиной не давало разглядеть мысли, написанные на его лице.

Я сменил позицию, чтобы отец Юзуки не находился прямо между мной и солнцем. Господин Соскэ выглядел растерянно, на его лице угадывалось сожаление. Он смотрел прямо на меня, но так ничего и не сказал.

Я убежал прочь. Его выражение глубоко впечаталось в моё подсознание, и я никак не мог от него избавиться. Оно стояло там, как бледная луна в зимнем полуденном небе.

6

В середине ноября я подобрал пару обуви, упавшую в щель между школьными зданиями. Надпись на обуви гласила: «Игараши Юзуки».

Я небрежно вернул тапки владельцу. Она так же небрежно взяла их из моих рук.

— Спасибо, а я как раз думала, куда же они подевались.

Я был не настолько глуп, чтобы купиться на это.

— Над тобой же издеваются, да?

Юзуки вздохнула. У вздоха было голубовато-серый оттенок, он выражал скорее усталость, глубоко поселившуюся в её теле, нежели злость.

— Или я сама позволяю им издеваться над собой.

— Ты? Позволяешь?

Она взяла меня за руку и повела за собой.

— Давай поговорим об этом на моей секретной базе.

К востоку от школы здания уступили место рисовым полям. Ещё немного – и мы вышли на узкую горную дорогу, откуда начиналась череда старых заброшенных зданий. Они находились настолько далеко от города, что было сложно понять, зачем они вообще там нужны. Среди этих зданий была старая заброшенная фабрика, на которую мы пробрались через дыру в проволочном заборе.

Внутри было прохладно и пусто. Холодное голубое небо заглядывало в старые окна, словно беспокоясь, что о нём могут забыть.

Секретной базой оказался брошенный автобус, который почему-то находился внутри здания фабрики. Ржавый железный лист цвета индиго придавал автобусу симпатичную, округлую форму, словно он был детской игрушкой. Одна из передних фар отсутствовала, что придавало зрелищу несколько милый и нелепый вид. Мне всегда нравились автобусы.

Внутри, за сидением водителя, располагались пассажирские места, по два в ряд. В конце салона стоял четырёхместный диван. Зелёное пластиковое покрытие было местами отодрано, на его месте торчала поролоновая начинка. Пол автобуса был деревянным и издавал приятный звук, когда на него ступали.

Эта часть автобуса выглядела более ухоженной – видимо, Юзуки здесь регулярно убиралась. На диване оранжевыми нитями были вышиты дополнительные узоры, а также лежали подушки – очевидно, чтобы придать месту более приятную атмосферу.

Тайная база Юзуки. Тайное место, личное пространство, недоступное для Ранко-сан.

Мы сели на диван. По какой-то причине взгляд Юзуки избегал меня. Мы долго молчали.

— Всё началось на уроке музыки, — ёрзая, заговорила она. — Учитель попросил меня сыграть перед всеми, после чего Сакамото и Аида-кун часто пытались со мной заговорить. Я подумала, что будет невежливо, если я полностью проигнорирую их, и иногда поддерживала разговор…

— Значит, другие девушки стали тебе завидовать? Те двое наверняка популярны.

А ведь ещё в апреле Сакамото был влюблён в Кобаяши Коёми[4]. Быстро же он сменил свою цель… Одни проблемы от него.

— Почему бы тебе не сделать с ними то же, что ты сделала с Сакамото?

— Я не знаю, кто конкретно всё это делает. Все девочки молчат. Может, они все заодно.

В этот момент я действительно разозлился. Мне стало очень обидно за Юзуки.

— Неужели ничего нельзя сделать?! Ты ведь помогла той девочке, Кобаяши…

— Как она может помочь мне, если ей трудно постоять даже за себя саму? — ответила Юзуки, чуть улыбнувшись. — Уверена, она хочет помочь. Возможно, она даже думает, что это всё её вина и так далее. Наверное, она единственная, на кого я бы не стала держать зла.

Мне потребовалось время, чтобы поспеть за ходом мыслей Юзуки. Она была слишком чувствительной, слишком впечатлительной, слишком смелой и слишком доброй, чтобы быть одного с нами возраста.

— Недавно… — вдруг она заговорила более высоким голосом, — мне кажется, я почувствовала, что чувствует влюблённая девушка, а вместе с тем – и ревность. Я поняла, что все люди слабы, но просто не хотят замечать этого в себе самих. Думаю, будет лучше, если я оставлю всё как есть. Я верю, что в конце концов они просто прекратят.

— А если… Нет?

— Тогда я как следует покручу им носы, — улыбнулась Юзуки, и я тоже не удержался от смеха.

Она легла на диван, положив голову мне на колени.

— Я молодец?

Я немного поразмыслил над этим простым вопросом.

— Да, ты молодец.

— Тогда погладь меня по голове.

— А?

Я нерешительно положил ладонь ей на голову. Её плечи вздрогнули от прикосновения.

Её волосы были мягкими и гладкими. Я продолжал гладить Юзуки по голове, пока её дыхание не стало ровным и спокойным, словно она уснула.

______________________________________

Над главой для вас работал RedBay.

Спасибо, что читаете!

______________________________________

[1] Киёко Танака (1932-1996) – японская пианистка.

[2] Артуро Бенедикто Микеланджели (1920-1985) – итальянский пианист, учитель Маурицио Поллини.

[3] Владимир Ашкенази (род. 1937) – советский пианист.

[4] Кобаяши Коёми – полное имя той самой Коё-чан.