8

Дом Юзуки был самым большим в округе. Окруженный высокими стенами, он словно прятался от окружающего мира.

Когда я прошел через кованые железные ворота, моему взору представился ухоженный сад. В его углу расположились садовые гномы вместе со своими маленькими домиками. Они выглядели такими жизнерадостными, словно вот-вот начнут готовить лужайку к появлению Белоснежки. На большой террасе, походившей на небольшой ботанический сад, росли белые цветы глицинии. Ещё не до конца раскрывшись, они служили заслоном от заходящего солнца.

Я нерешительно вошел в дом следом за Юзуки.

Окна были огромными. Интерьер был изящно украшен множеством элементов декора, которые имели то или иное отношение к сказкам братьев Гримм. Розы из «Красавицы и Чудовища», часы Золушки, корзинка Красной Шапочки, в которой они несла пирожки для бабушки…

В западной части дома располагалась звуконепроницаемая комната с роялем размером в десять татами[1]. От остального дома её отделяла массивная стеклянная дверь. В комнате было большое двойное окно, сквозь которое проникал яркий солнечный свет, заставляя блестеть чёрный лак, покрывающий пианино.

Юзуки поставила в музыкальный проигрыватель диск Маурицио Поллини[2]. На нём стояла ещё одна игрушка, видимо, имевшая отношение к сказке о Бременских Музыкантах.

Из динамиков заиграла «Баркарола»[3] Шопена. После окончания композиция Юзуки спросила:

— Как тебе?

— На удивление красиво.

Она удовлетворённо кивнула. Затем она села за свой рояль марки Steinway[4], на котором я заметил куклу Анпанмэна[5]. Никогда такую раньше не видел.

Юзуки начала играть «Баркаролу». Я был поражен прекрасным звучанием каждой ноты, громким и чётким, как крупица света. Мне сразу представились блики на водных улицах Венеции, затем до меня донёсся аромат цветов, и я ощутил, как музыка качает меня в венецианской гондоле[6].

Закончив играть и услышав моё описание, Юзуки поблагодарила меня, но всё ещё казалась чем-то неудовлетворённой.

— Я хочу, чтобы ты сравнил моё выступление с игрой Поллини.

Поллини…

Один из величайших пианистов ХХ века, известный своим безупречным исполнением 12 этюдов Шопена, запись которого была выпущена в 1972 году с подзаголовком: «Чего же ещё вы хотите?»

Однако, в тот момент я ещё не знал, кто такой Поллини, и дал честный отзыв в слегка легкомысленной манере.

— Твоя игра была немного… поверхностной? Как будто лодка плывёт по поверхности воды, но под ней совсем ничего нет.

Я высказался настолько абстрактно и туманно, что сам не был до конца уверен в своих словах, но Юзуки всё равно кивнула.

— Так и знала… Я была слишком небрежной. Нужно играть более плавно и эфемерно…

— Плавно… Эфемерно… — мне всегда казалось, что третьеклассники не должны быть знакомы с такими сложными словами.

— Хе-хе, возможно, я слишком юна, чтобы сыграть такое. Говорят, что тебе должны трижды разбить сердце, чтобы ты мог достойно исполнить эту композицию. Может, именно этого мне и не хватает?

Я хихикнул.

— Мне казалось, что из нас двоих странный я, но ты меня переубедила.

— Я серьёзно вообще-то… — отмахнулась она.

В этот момент за стеклянной дверью показалась женщина лет тридцати пяти. Звук снаружи совершенно не проникал в комнату, так что мы никак не могли услышать её приближение.

— Мама вернулась…

Я ещё раз взглянул на женщину. На её лице были круглые солнечные очки. Её волосы были длинными и волнистыми, а их кончики были окрашены в модный коричневый цвет. На ней был трикотажный пиджак нежно-жёлтого оттенка и тёмно-синяя юбка. Я бы не удивился, встретив её где-нибудь на улицах Милана. Когда она сняла свои очки, я нервно сглотнул. Она была прекрасна, как и Юзуки, но черты её лица были резкими и строгими. Её красота больше ассоциировалась с военным кораблём.

Ранко Игараши – так её звали. Симидзу рассказывал мне, что она была профессиональной пианисткой.

Она одарила меня коротким взглядом. Её глаза настороженно сузились, и она тут же ушла прочь.

— Извини, — пока я пытался понять, что сделал не так, ко мне обратилась Юзуки. — Мама всегда такая. У нас с ней сейчас должны быть занятия, так что на сегодня это всё. Пока. 

Я кивнул и пошел обуваться. Когда я обернулся, чтобы попрощаться, мой взгляд наткнулся на Ранко-сан, стоявшую позади Юзуки.

— Извините за беспокойство.

Ранко-сан коротко кивнула и небрежно махнула рукой.

9

Мама медленно превращалась в соль. Этот процесс был похож на то, как в песочных часах песок пересыпается из верхней половины в нижнюю, только вместо песка была соль, в которую планомерно превращалось мамино тело.

Я плакал каждый раз, когда просыпался. Ужасный сон, наполненный пустотой, мучил меня каждую ночь, и оставлял разбитым, когда я просыпался поутру.

Когда часы посещений в больнице заканчивались и мне нужно было уходить, я всегда прижимался к маме и плакал, как маленький ребёнок. Я не хотел возвращаться в пустую тёмную квартиру и не хотел оставлять маму одну в мрачной больничной палате.

Она гладила меня по спине и говорила, что всё будет хорошо.

Я продолжал собирать для неё цвет сакуры, но однажды сильный ливень просто смыл все лепестки непонятно куда. Тогда я стал собирать полевые цветы, названий которых я даже не знал. Цветы исчезали под моими руками, и я начал испытывать чувство вины за то, что оставил пустое место там, где они раньше росли. Тем не менее, это был единственный способ заглушить боль  внутри, и я собирал их, не останавливаясь.

Слушать игру Юзуки быстро вошло в привычку. После каждого выступления я рассказывал ей о своих впечатлениях, всякий раз сомневаясь, что от этого будет хоть какая-то польза. В ответ она выслушивала меня. Я рассказывал ей о своих воспоминаниях, связанных с мамой, чувствуя, что груз на душе становится немного легче. Я чувствовал, что даже если мама умрёт – Юзуки поможет мне сохранить её в воспоминаниях.

Однажды я сказал ей, что испытываю вину за то, что срываю полевые цветы.

— Тебе совестно собирать полевые цветы? Тебе не кажется, что это слишком? — ответила она.

Затем она взяла меня за руку, и отвела в место, располагавшееся за резиденцией Игараши. Мы прошли по узкой пологой тропинке, поднимающейся вверх, где нас ждало небо.

От зрелища у меня захватило дух.

Перед нами раскинулась цветастая поляна, с небольшим углублением ближе к центру. Каждый из цветов находился по отдельности, как краски художника, которые ещё не успели нанести на картину. Во мне начало расти тёплое, необъяснимое чувство.

Юзуки мягко улыбнулась и сказала:

— Здесь ты можешь собирать цветы сколько угодно, и они не исчезнут. Может, тебе и тяжело, но, — она жестом указала на цветы, — любовь этого мира намного больше, чем ты можешь себе вообразить. Так же, как эти цветы намного сильнее, чем думают многие люди. Сколько бы вёдер ты не вычерпал из моря – оно никуда не денется. Так и эти цветы. Мир уже дал нам всё, что нужно, чтобы наполнить наши сердца. Просто мы пока не знаем, как это сделать.

Волна утешения окатила меня с ног до головы. Я могу заполнить пустое пространство здесь. И, что бы я не делал, это место никогда не станет пустым.

Убеждённость в этой мысли наполнила моё сердце до краёв.

Юзуки сумела показать мне кое-что настолько очевидное, что никто никогда даже не пытался облечь это в слова.

С того дня я начал испытывать к ней глубокую привязанность и уважение.

10

Сладко-горькие дни продолжались, сменяя друг друга.

Я учился в школе, провожал Юзуки до дома, где слушал её игру и давал свой комментарий, после рассказывая о своей маме. В отсутствие её мамы мы отправлялись на поляну, где собирали цветы. Затем я брал их в охапку и приносил своей маме в больницу. Потом часы посещений заканчивались, и я отправлялся домой, не в силах сдержать слёзы.

Юзуки всегда слушала мои рассказы о маме с интересом и даже завистью.

— Грр, я бы хотела себе такую маму.

— Но у тебя есть своя, великолепная пианистка.

Я никогда не забуду выражение лица Юзуки в тот момент. Её губы застыли в растерянной улыбке, а глаза были широко раскрыты, словно она не могла решить, обижаться ей или смущаться. Это было лицо беспомощной одинокой маленькой девочки.

Совсем скоро я узнал, что послужило причиной.

Однажды в выходной я проходил мимо дома Игараши, и мне стало любопытно, как Юзуки проводит время, ведь ранее мы виделись только по будням.

Я остановился у входа и нажал на дверной звонок. Ответа не последовало.

Поначалу я думал уйти, ведь их просто могло не быть дома, но затем я вспомнил о звуконепроницаемой комнате. Я обошел дом и заглянул в большое окно комнаты с роялем.

Там были Юзуки и Ранко-сан.

Я сразу же понял, что увидел нечто, не предназначенное для чужих глаз.

Лицо Ранко-сан было ярко-красным. Её дикий крик заставил меня попятиться назад, хоть я его и не услышал за толстым стеклом. Затем она влепила дочери пощечину. Голова Юзуки беспорядочно болталась из стороны в сторону вместе с её длинными волосами, а худые плечи ритмично содрогались.

Я застыл на месте.

Юзуки вытерла слёзы и начала играть. Она всё ещё всхлипывала и немного дрожала. Вероятно, вследствие этого она ошиблась ещё с какой-то нотой, и Ранко-сан снова сорвалась на крик. Я догадывался, что она говорит что-то вроде «Почему ты не можешь это сыграть?!» или «Соберись же!». Голова Юзуки содрогнулась от её одной пощечины. Я не мог услышать звук, но мог очень чётко представить эту отвратительную симфонию у себя в голове: пощечины, гневные крики, рыдания и бессердечный метроном[7].

Улыбающаяся кукла Анпанмэна выглядела совершенно неуместно.

Щелчок замка со стороны входной двери вывел меня из ступора.

Похоже, отец Юзуки наконец выглянул, чтобы узнать, кто звонил в дверь. Я заглянул в окно гостиной, где увидел добродушного, чуть полноватого мужчину средних лет без тени растительности на лице – Игараши Соскэ. Обнаружив, что гость исчез, он побрёл обратно, по дороге остановившись у входа в звуконепроницаемую комнату. Он протянул руку к двери, словно намереваясь сделать что-то.

На его глазах разворачивалась сцена жестокого урока от Ранко-сан. Постояв ещё немного, он опустил руку и, тяжело вздохнув, отправился наверх. От этой картины у меня душа ушла в пятки. Если даже Соскэ-сан не в силах сделать что-либо, то и я тем более.

Я понял, почему Юзуки сказала, что хотела бы маму, как у меня.

Если бы моя мама была мамой Юзуки, она бы учила её по-доброму. Мама позволила бы ей наслаждаться игрой на фортепиано, не требуя каких-то сногсшибательных результатов. Она бы приняла Юзуки такой, какая она есть, и дала ей всю свою ласку без остатка.

Я почувствовал, что стал лучше понимать «настоящую» Юзуки. Она не принцесса и не амазонка. Она всего лишь неправильная нота на пианино, которая режет слух Ранко-сан, из-за чего пианист вынужден переигрывать всё произведение целиком.

На обратном пути я услышал тявканье слева от себя. Золотистый ретривер смотрел мне в глаза, виляя хвостом. Я подошел к нему, чтобы погладить по голове, но, прежде чем я успел это сделать, он помочился на меня.

— Значит, я тебе тоже нравлюсь? — пробормотал я про себя, горько усмехнувшись. На глаза навернулись слёзы, и я почувствовал, что даже если захочу остановить их, то уже не смогу.

Я наконец понял, почему Юзуки всегда хотела погладить ретривера, несмотря на его поведение. Он любит меня, её и каждого человека в округе. Он не перестанет любить Юзуки из-за того, что она ошибётся в своей игре. Она просто искала безусловной любви, как и любой ребёнок её возраста.

Одинокий образ Юзуки окончательно добил меня.

Собачья моча была холодной и вонючей, но мне было всё равно. Я обнял собаку и разрыдался. Она виляла хвостом в ответ, поливая меня ещё сильнее.

Ретривера звали Мэлоди.

______________________________________

Над главой для вас работал RedBay.

Спасибо, что читаете!

______________________________________

[1] Татами – маты, которыми в Японии традиционно покрывают пол. Имеют размер 95х191 см.

[2] Маурицио Поллини (род. 1942) – итальянский пианист.

[3] Баркарола – традиционная песня венецианских лодочников, а также название одного из произведений Шопена.

[4] Steinway – всемирно известная американская компания-производитель фортепиано.

[5] Анпанмэн – главный герой невероятно популярного детского аниме.

[6] Гондола – традиционная венецианская лодка.

[7] Метроном – прибор, отмечающий короткие промежутки времени равномерными ударами. В музыке используется для задания темпа (BPM).