В императорском дворце, в дворцовом здании, предназначенном для императора, есть одна комната, называемая Залом Надэшико.

По отношению к дальнему дворцу, где проживает император, так называемому внутреннему дворцу, передний дворец, соединённый крытой галереей с административным зданием Министерства императорского двора и имеющий много входов и выходов, представляет собой общественное здание. В нём есть и главный зал, близкий к западному холлу, используемому для различных церемоний. Зал Надэшико был одной из комнат переднего дворца и главным образом использовался при проведении государственных совещаний, на которых лично присутствовал император.

В центре комнаты разместились привезённые из-за границы длинный стол и стулья; комнату освещала люстра, усыпанная хрустальными подвесками, и общий облик помещения был преимущественно западным. Однако в ткани потолка и стен, занавесок и скатерти оказались вплетены традиционные японские узоры, создавая изысканное смешение Востока и Запада.

Стол, за которым легко могли разместиться больше пятнадцати человек, сейчас был полностью занят. Более того, десятки стульев, ровно расставленных вдоль стен, тоже почти все были заняты мужчинами в костюмах. 

За столом сидели не все, но среди сидящих были министры различных ведомств; стулья же занимали прочие люди, занимавшие важные должности в армии и правительстве. А на почётном месте, перед ширмой, была устроена покрытая татами сидячая площадка на одну ступень выше пола, и сейчас там восседал наследный принц Такахито, исполняющий обязанности императора.

Происходившее не было официальным заседанием.

Это было временное собрание, устроенное для того, чтобы люди, находящиеся в центре государства, могли кратко обменяться мнениями, а также задать вопросы Такахито, выступавшему заместителем императора. С тех пор как император исчез со своего места, такие встречи проводились уже не раз.

Однако и на этот раз, без особого прогресса, прошёл уже час с начала заседания. В застоявшемся запахе одеколона и остаточного аромата сигар совещание пребывало в крайнем беспорядке.

— Ваше Высочество. Вы впустили в императорский дворец посторонних и вдобавок подвергли свою особу опасности. Прошу прощения за прямоту, но не могли бы вы дать убедительное объяснение этому своевольному решению? — с таким напором, что чуть не вскочил со стула, заговорил один из государственных министров.

На нынешнем собрании из императорской семьи присутствовал только Такахито. Поэтому, когда говорили «Ваше Высочество», речь шла лишь о нём, однако прежде чем Такахито успел что-либо ответить на этот вопрос, другой министр возразил:

— Его Высочество уже неоднократно давал объяснения. Может быть, вам стоит чуть тщательнее подбирать выражения?

— Прошу не цепляться к словам. Я обращаюсь к Его Высочеству.

— Я и говорю о том, уместно ли обращаться к Его Высочеству с такими непочтительными словами.

— Вот это и называется цепляться к словам…

— Господа, если вы намерены препираться, как дети, прошу делать это в другом месте.

Двое министров средних лет, которые обменивались бессодержательными, пустыми репликами, после спокойного замечания Такакуры, молодого министра внутренних дел и приближённого Такахито, одновременно уставились на него и замолчали.

Главной темой обсуждения были меры в ответ на отсутствие Императора и вопрос о том, что почти исключительно по личному решению Такахито внутри дворца был размещён лагерь Специального отряда по борьбе с аномалиями.

Что касается второй темы, собравшиеся разделились на три основные группы. Одна — фракция, поддерживающая решение Такахито. Другая — группа, выступающая против этого. И ещё несколько человек, наблюдающих за противостоянием первых двух сторон со стороны. Таковы были эти три группы.

Во главе фракции, возражавшей против решения Такахито — конкретно, против устройства лагеря внутри императорского дворца и укрепления защиты, — стоял, в частности, морской министр. А поддержку выражали Такакура и те, кто признавал способности Такахито как будущего императора.

Вообще, в последнее время, когда развитие науки стало особенно заметным, среди министров и чиновников было немало тех, кто скептически относился к ненаучным вещам «Откровение небес», которым, как считалось, обладал Император, а также особые способности и гротески. Накопление подобного недоверия ещё сильнее углубляло противостояние и путаницу.

«Морской министр особенно хорошо представляет тех, кто придаёт большое значение науке».

Такахито внимательно окинул взглядом помещение. Премьер-министр, возглавлявший государственных министров, сохранял нейтральную позицию, держа определённую дистанцию, и, похоже, ещё несколько человек следовали его примеру.

— Министр внутренних дел Такакура. Мне хотелось бы, чтобы вы по возможности воздерживались от высказываний. Обязанность министра внутренних дел — заниматься делами рядом с Его Величеством, а не вмешиваться в политику, не так ли? — откинувшись на спинку стула и поглаживая усы, с несколько самодовольным видом высказался в адрес Такакуры министр образования.

От того, как явно он смотрел свысока на должность внутреннего министра, Такакура нахмурил брови:

— …Я не обязан отвечать на ваши личные мнения, и если вы хотите поднять вопрос, не относящийся к теме собрания, сделайте это в другой раз.

Говорящего нарочито спокойным тоном Такакуру министр образования окинул взглядом сбоку, а на его губах появилась улыбка.

— Впрочем, можно понять, что человек, столь молодым ставший министром внутренних дел и заслуживший доверие Его Высочества, начинает задирать нос.

— …

— В том числе и нынешнее решение Его Высочества: я не могу закрыть глаза на то, что императорский дворец превращают в личную собственность. Дворец существует ради Его Величества, и каким бы наследным принцем ни был Его Высочество, это вовсе не означает, что здесь можно делать всё, что вздумается.

Это мнение поддержали морской министр и министр императорского двора, которые, как и министр образования, были против решения Такахито.

— Я, как министр императорского двора, даже не был проинформирован об этом заранее. Выражение «превращение в личную собственность» совершенно уместно, — министр императорского двора бросил на Такакуру полный ненависти взгляд.

Оценив атмосферу в зале, Такахито слегка вздохнул, понимая, что, возможно, перегнул палку. Он воспользовался тем, что в новогодний период административная машина работает не в полную силу, и силой продавил план одновременно защищать в императорском дворце себя и Саймори Миё.

В результате сам план удалось осуществить, но сопротивление усилилось. Если бы время позволяло, Такахито тоже хотел бы тщательно подготовить почву и заручиться поддержкой, но неторопливо действовать было уже нельзя.

Что касается министра императорского двора, в отличие от Такакуры, он был приближённым отца-императора. Поэтому, даже если этот человек управлял делами дворца, доверять ему было невозможно. Само собой, советоваться с ним он не мог. Даже если сказать это самому министру честно, тот вряд ли бы согласился.

Кроме того, хотя Такахито и прежде исполнял обязанности вместо императора, прикованного к постели, в вопросе авторитета он всё ещё уступал ныне правящему императору. И всё же он самовольно привёл в движение дворцовые дела, отчего неприязнь к нему усилилась.

«И что же теперь делать?..»

Было жалко бесконечно оставлять молодого Такакуру, у которого и без того много врагов, стоять под градом ударов. И в этот момент министр финансов поднял руку и заговорил:

— Как бы вы оба ни говорили, план Его Высочества щадит казну. Если вы возражаете, хотелось бы, чтобы вы предложили альтернативу с меньшей нагрузкой на бюджет.

Министр финансов подтолкнул пальцем очки и недовольно скрестил руки на груди. Атмосфера разом потяжелела, и воцарилось молчание. Когда речь заходила о деньгах, возражать становилось трудно.

За этот час такое повторялось уже не раз.

— Кстати, не будет ли объяснений относительно ослабления информационного контроля?

От вопроса, брошенного министром иностранных дел, худощавый мужчина средних лет, сжавшийся на месте в углу стола, вздрогнул плечами. Это был министр связи. Глава Министерства связи, ведавшего почтой, средствами сообщения и подобными делами. Он вытер холодный пот со лба белым носовым платком и неуверенно поднялся.

— Ч-что касается информационного контроля… мы сейчас усердно выясняем факты и принимаем меры…

— Вы всё ещё на этой стадии? Это несколько некомпетентно, не находите?

— П-приношу прощения…

— Извинения не нужны.

Жёстко оборванный министр связи уныло опустил плечи и сел обратно.

Если рассуждать просто, то самым лёгким способом манипулировать информационным контролем в пользу «Учением о Сердце особых способностей» было бы именно через министра связи. Однако в глазах Такахито он никак не выглядел человеком, способным на столь дерзкое предательство.

«Да и его неумелая реакция, скорее всего, просто следствие недостатка способностей».

Тогда кто же предатель, поддерживающий «Учение»? Находится ли он среди присутствующих? Или же в каком-то другом месте? На данный момент Такахито не мог дать точный ответ.

— …Я хорошо понял мнение всех присутствующих. — Когда Такахито заговорил, взгляды всех министров разом обратились к нему. — Я приношу извинения за то, что пренебрёг подробным объяснением и продвинул этот план, не получив вашего согласия.

Увидев, как будущий император слегка склонил голову, все присутствующие явно растерялись. И это было естественно. Пусть он ещё и не взошёл на престол как император, сейчас, в отсутствие оного, наследный принц Такахито без сомнения являлся господином для всех присутствующих в этом зале, потомком и почти что воплощением божества.

То, что такое существо склоняет голову и извиняется перед людьми, которые лишь помогают в управлении государством, в принципе не должно было происходить. Это был поступок, нарушающий здравый порядок вещей, и он едва ли мог быть допустим только потому, что это собрание не было официальным. Даже исказив устоявшиеся традиции, он хотел добиться понимания всех. Именно это единственное стремление и стало результатом того, что двигало Такахито.

«Я всегда презирал отца-императора за посредственность, но, возможно, и сам в значительной степени повинуясь эмоциям, иду по пути к тому, чтобы стать плохим правителем».

Если слишком унижаться перед подданными, авторитет будет утрачен. И всё же сейчас был переломный момент. Даже ценой этого он должен был продавить своё решение.

— Через «Откровение небес» я получил возможные варианты будущего. Если бы я не предпринял меры, то был бы немедленно убит.

— Не может быть…

На лицах всех без исключения появилось выражение растерянности, словно они не могли в это поверить.

То, что сказал Такахито, было правдой. На данный момент ему были видны несколько неопределённых и прерывистых вариантов будущего. Худший из них — жизни самого Такахито будет положен конец, а Саймори Миё попадёт в руки «Учения». За этим будущим почти мгновенно следовало падение империи.

Также существовали варианты, где Такахито остаётся под защитой, а Миё похищают, и наоборот — где Миё удаётся защитить, а самого Такахито убивают. В первом случае Империя попадает в руки «Учение» через способность Миё, которую вынуждают подчиниться им силой, и в конце концов сам Такахито тоже будет убит.

Во втором случае после убийства Такахито нынешний император вновь возвращает себе реальную власть и становится марионеткой «Учения». Руль управления империей полностью перейдёт в руки «Учения о Сердце особых способностей», Кудо Киёко и сотрудничавший с ним Специальный отряд по борьбе с аномалиями, защищая Миё, в одиночку продолжают отчаянную борьбу, но в конце концов оказываются загнаны в угол и уничтожены.

Существовали и другие сценарии с разными обстоятельствами, но конечный результат мало чем отличался.

И он сам, и Миё — оба должны быть защищены. Однако если они будут находиться в разных местах, защита либо будет перекошена в одну сторону, либо оба места окажутся недостаточно прикрыты. Если говорить конкретно —Кудо Киёко. Место, где не будет его, сильнейшей фигуры, станет брешью, по которой нанесут удар.

«Вероятно, среди наших сил больше всего Усуи Наоши опасается именно Киёко. Остальные для него несущественны, но к нападению на участок, который защищает Киёко, он относится осторожно».

Даже Киёко не был бы удивительным образом непобедим перед способностями Усуи, однако, с другой стороны, существовала вероятность, что именно Киёко сможет противостоять Усуи на равных. А значит, самого Такахито и Миё необходимо разместить в пределах досягаемости Киёко.

«Пока мы держим Киёко в императорском дворце как защиту и прячемся внутри, словно улитка в раковине, «Учение» вероятно не станет нападать напрямую».

Это лишь предположение, и потому Такахито мысленно добавил «вероятно», чувствуя собственную жалкость. Как бы то ни было, теперь Усуи должен будет действовать не прямым нападением, а каким-то обходным путём. Тогда повысится вероятность прийти к будущему, которого добивается Такахито: будущему с относительно малыми потерями.

Такахито щёлкнул веером и оглядел комнату.

— Укрепление защиты в императорском дворце — единственное, что в нынешней ситуации не изменится. Защиту нужно сосредоточить в одном месте. Иначе нас разобьют поодиночке.

— Однако ради какой-то новой религии менять столько обычаев… — министр императорского двора колебался.

С этим ничего нельзя было поделать. Ведь поддержание спокойствия внутри дворца тоже входило в его обязанности. Такахито понимал это, но уступить тоже не мог. После этого собрание продолжалось ещё некоторое время, однако, хотя Такахито и дал необходимые объяснения, он ни в малейшей степени не изменил своих взглядов.

◇◇◇

Миё, которой велели собраться после купания, надела хаори поверх ночной одежды, как следует защитившись от холода, и отправилась в комнату Хадзуки.

— Это Миё.

— Входи.

Когда она открыла раздвижную дверь, там уже собрались люди, которых, видимо, пригласила Хадзуки. Прежде всего хозяйка комнаты Хадзуки, затем Юрие. А сильнее всего Миё удивило то, что в самой глубине комнаты, словно это было само собой разумеющимся, сидел Такахито.

— П-простите за беспокойство…

Почему Такахито находится в комнате Хадзуки? Нет, прежде всего Миё вообще не понимала, как ей следует реагировать на эту необычайную ситуацию.

— Доброй ночи, — с такими словами обратился к ней Такахито, слегка приподняв уголок рта.

— Д-да. Эм… ну… добрый вечер.

Наверное, так вот обмениваться словами с Такахито ей доводилось впервые с того раза, когда она услышала подробности того случая, в котором Киёко потерял сознание. Пусть это был уже второй раз, она совершенно не чувствовала, что сможет к этому привыкнуть. То, что он ответил самым обычным приветствием, только ещё больше её смутило.

«А, что же делать!»

А затем она вспомнила, что стоит в ночной одежде, и покраснела от стыда: как леди она снова совершила нечто невежливое.

— Миё-тян. Всё в порядке, не застывай там и садись сюда, — Хадзуки слегка похлопала по подушке для сидения, лежавшей рядом с ней.

— Но…

— Ну же, никто не думает, что это невежливо. Скорее иди сюда.

Под напором Хадзуки, не допускавшей возражений, Миё слегка опустила голову, тихо вошла в комнату и села на подушку. Убедившись, что все разложенные в комнате подушки заняты, Хадзуки кашлянула и начала:

— Итак, причина, по которой я сегодня всех собрала, проста. Раз уж мы живём под одной крышей, давайте, как женщины, весело поболтаем. Назовём это «собранием дам»!

Это было весёлое мероприятие, вполне в духе Хадзуки. Миё почти успела с этим согласиться, но, хотя ей и казалось крайне невежливым спрашивать такое, всё же задала вопрос:

— Дам?..

Среди них явно был человек, не относящийся к дамам. Правда, его черты лица были настолько прекрасны и утончённы, что трудно было сразу сказать, мужчина это или женщина. Но он совершенно точно не подходил под слово «дама». Не отвечая на вопрос Миё, Хадзуки перевела взгляд на того самого человека. Юрие, смеясь: «О-хо-хо», наблюдала за происходящим.

А что касается самого Такахито…

— На меня не обращайте внимания, можете беседовать сколько душе угодно. Я настрою сердце на женский лад и целиком посвящу себя роли слушателя. Если вам так уж хочется, можете непринуждённо звать меня Такако, — с невозмутимым видом заявил он.

Почему, говоря о «дамском собрании», она позвала Такахито? И почему Такахито в итоге решил участвовать? Что значит «настроить сердце на женский лад»? И что вообще такое «Такако»? У Миё возникло ещё больше вопросов, и она уже не понимала, к чему и как ей следует придраться, поэтому просто замолчала.

— Вот так, перед вами Такако-сама. Раз уж сам человек так сказал, можете непринуждённо его так называть. А ещё у нас будет ещё одна участница.

Миё склонила голову набок. Свободных подушек для сидения не оставалось, и, как ей казалось, все близкие женщины, которые могли прийти сюда, уже собрались. Хадзуки неспешно вынесла вперёд туалетный столик с зеркалом, стоявший в комнате.

— Вот это — сюда!

Шлёп! — Хадзуки приклеила к обратной стороне зеркала, судя по всему, какой-то талисман. Тогда зеркало постепенно начало мутнеть. Отполированное до блеска, ясное зеркало всё сильнее белело, а затем снизу само собой снова начало возвращать прежнее сияние. Однако зеркало, которое ещё недавно точно отражало комнату, теперь показывало совершенно другой пейзаж, и в его центре было лицо, знакомое Миё.

— Э, Каоруко-сан?..

Каоруко не было в комнате, но в прояснившемся зеркале отчётливо отражалось её лицо. Правда, почему-то её щёки были красноватыми, а глаза влажными. И ещё то, что виднелось у края зеркала…

— Дополнительная участница — Джинноучи Каоруко-тян. Хотя… ах. Ты уже пьёшь? — Хадзуки представила Каоруко с улыбкой, но, заметив странность, округлила глаза.

— Да! Это Джинноучи! Я уже пью!

За краем зеркала частично виднелись токкури и чашечка для сакэ. К тому же, хотя речь у неё пока ещё, похоже, не заплеталась, Каоруко, выпрямившая спину и отдавшая честь, уже была изрядно пьяна. Миё подумала, ничего ли с её военной службой… но, вероятно, у неё был выходной. Если так, то сейчас Каоруко, наверное, находилась где-то в своей комнате в военном общежитии.

— Ну надо же. Мы тут ещё даже не наливали.

За спиной Хадзуки, которая надула губы, если присмотреться, уже были приготовлены напитки, включая алкоголь, а также закуски и сладости. Наверное, она собиралась подать их после приветствий.

— Впрочем, ладно. Итак, это Джинноучи Каоруко-тян. Она не может прийти сюда, поэтому я отправила ей шики и пригласила, а она ответила, что хочет участвовать. Поэтому она участвует особым образом, с помощью техник. Вообще-то мы внутри барьера, и связь здесь не рекомендуется. Но благодаря слову Такако-сама тоже, нам как-то удалось вырвать разрешение.

Хадзуки и Юрие, похоже, совсем не беспокоились по этому поводу, однако Миё, чувствуя беспокойство, украдкой взглянула на Такахито.

Каоруко, отражавшаяся в зеркале, хотя и была в военной форме, слегка распустила воротник, а её волосы, обычно идеально собранные, уже начинали распадаться. И, возможно, из-за опьянения она, похоже, даже не заметила присутствия Такахито и не сказала ни единого приветствия. Миё сама была не в том положении, чтобы что-то говорить, стоя в ночной одежде, но всё же она забеспокоилась, не оскорбится ли Такахито из-за несколько неприличного вида Каоруко.

«Но, похоже, я волновалась зря…»

Такахито не только не упрекнул Каоруко, но даже улыбался, пока Хадзуки наливала ему выпить. Похоже, действительно можно было считать, что здесь дозволена некоторая вольность.

— Ну же, Миё-тян, возьми вот это, — Хадзуки вручила ей стакан, и внутрь щедро налили напиток, похожий на фруктовую воду.

— С-старшая сестра я могу налить вам сама...

— Всё в порядке, я же организатор. Ах, да. Миё-тян, тебе нельзя алкоголь.

Запрет на алкоголь сам по себе её не огорчал, но Миё склонила голову набок, не понимая, почему это касается только её. Тогда Хадзуки, догадавшись, внезапно стала серьёзной:

— Мне сказал Киёко. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, не давать Миё-тян пить алкоголь.

— Господин сказал?..

— Скорее всего, причина в том, что он не хочет показывать другим свою пьяную невесту. Ну просто до чего же неприятный у меня брат, хоть он мне и родной. И, кстати, Киёко я сказала, что мы устроим «дамское собрание», но не сказала, что здесь будет Такако-сама, — Хадзуки с досадой пожала плечами, а затем ухмыльнулась. 

Вслед за ней Такахито тоже чуть приподнял уголки губ и кивнул: 

— Если Киёко узнает об этой ситуации, то разозлится, словно бушующее пламя. Право слово, я и представить не мог, что после помолвки он станет настолько узколобым человеком.

На слова Такахито Юрие тоже закивала: «угу-угу», а Каоруко, с криком: «Вот именно!», стукнула своей чашечкой о стол и почему-то повысила голос. Почему именно Киёко разозлится, словно пламя, Миё предпочла не спрашивать.

— Впрочем, я заранее сказал Киёко, что хочу поговорить с тобой, так что жаловаться ему не на что.

Когда Такахито, явно забавляясь, посмотрев на Миё, произнёс это, она вспомнила.

И правда, ей говорили, что Такахито хочет о чём-то поговорить с Миё, и что если от него будут какие-либо указания, ей следует им подчиниться. Но она и представить не могла, что ради этого создадут такую непостижимую ситуацию. Внезапно ей стало так, будто она столкнулась с чем-то крайне важным, и внутри она содрогнулась.

— Я всего лишь хотел немного узнать, что ты за человек. Не стоит так напрягаться.

— Д-да…

Манера речи Такахито была величественной, но в ней скрывалась лёгкость. Казалось, его недосягаемость сейчас немного уменьшилась. Миё не была уверена, что сможет не нервничать, но пока кивнула. После этого Хадзуки вручила Юрие чашечку и налила ей выпить, а затем налила и себе.

— Итак, начинаем «дамское собрание»!

Вместе с приветствием Хадзуки все разом подняли чаши. Миё, словно пробуя, сделала глоток фруктового сока. Он немного напоминал тот напиток, который она пила, когда в прошлый раз разговаривала с Такахито.

Во время собрания больше всех говорила, конечно же, Хадзуки. За ней — Каоруко. Затем шли Такахито, Юрие и Миё. Кстати, Миё не то чтобы совсем не говорила; просто у неё не было достаточного умения, чтобы влиться в разговор сразу со многими людьми.

— Когда собираются девушки, без разговоров о любви ведь не обойтись, — сказала вдруг Хадзуки в прекрасном настроении, чьи щёки слегка порозовели. Она, кажется, должна была быть крепкой к алкоголю, так что, вероятно, дело было не в пьяном порыве.

— Любовь! Любовь — это!.. — закричала Каоруко, услышав слова Хадзуки, затем рухнула лицом на стол и расплакалась.

— Ой, Каоруко-тян. Что-то случилось? 

Миё невольно заволновалась из-за Хадзуки, которая явно собиралась копнуть глубже. Ещё совсем недавно Миё и Каоруко были почти соперницами в любви. А значит, нетрудно было догадаться, что разговоры Каоруко о любви связаны с Киёко.

Если легкомысленно коснуться этой темы здесь, никому от этого не станет приятно, и атмосфера обязательно испортится. Да и Хадзуки наверняка в общих чертах понимала обстоятельства. Почему же она нарочно пытается расспрашивать о том, что может поднять волны, Миё никак не могла понять.

— Старшая сестра. Это…

Миё и самой было неловко вмешиваться, но ничего не поделаешь. Собравшись с духом, она открыла рот, чтобы выразить своё неодобрение, но Хадзуки на мгновение стала совершенно серьёзной и посмотрела на Миё в ответ.

— Ну-ну, давай немного послушаем… Ведь Каоруко-тян сама откликнулась на эту тему.

Это было верно, но разве не Хадзуки её к этому подтолкнула? С неясным чувством Миё отступила. Тем временем Каоруко, всхлипывая, изливала свои жалобы:

— Ну да, я с самого начала это понимала. Что майор смотрит на меня только как на коллегу… у-у… И я ведь тоже не думала, что сейчас уже между мной и ним что-то может быть…

— Угу, должно быть, тебе пришлось нелегко.

На слова опьяневшей Каоруко, которые, вероятно, были её истинными чувствами, Такахито почему-то понимающе поддакивал. 

Её фраза: «Я не думала, что сейчас между мной и Киёко что-то может быть» — заставила сердце Миё, сидевшей рядом и слушавшей разговор, тревожно всколыхнуться. Источник ревности Каоруко наверняка был остатком прежней любви. Вот насколько долго любовь и влюблённость могут связывать человеческое сердце. Подумав об этом, Миё не могла сохранять спокойствие.

— Миё-сама? — совсем рядом прозвучал голос. Миё и без взгляда знала, кому он принадлежит. Юрие. — Что-то случилось?

Неторопливая забота, с которой говорила Юрие, чуть размыла тревожное чувство, расползшееся в груди Миё.

— Нет…

Но Миё не собиралась показывать кому-либо свой страх, беспокойство или неуверенность. Возможно, было бы хорошо посоветоваться с Юрие или Хадзуки, у которых был богатый жизненный опыт. Она понимала это, но всё равно не могла решить, что именно и как ей следует им сказать.

Прежде всего, это была проблема сердца Миё и её отношений с Киёко, и втягивать в это других людей, пусть даже семью, заставляя их беспокоиться, было бы нехорошо. Миё проглотила свои чувства, и Юрие мягко ей улыбнулась:

— Миё-сама, вы и правда очень добрая.

— Что? Нет, это не так…

Она вовсе не добрая. Просто трусливая, робкая. Не способная сама сделать шаг вперёд. Она прекрасно знала собственные недостатки.

Однако Юрие покачала головой, отрицая это.

— Нет. Миё-сама всегда добры. С того самого момента, как впервые пришли в тот дом. Вы всегда думаете о других людях. Юрие это знает.

Так ли это было? Ей самой казалось, что она всегда была эгоистичной и думала только о себе. Только и делала, что боялась быть раненой.

«…Какая же я жалкая».

Даже сейчас она всего лишь откладывала вывод, потому что не хотела быть раненой. Потому что не хотела ранить кого-то и из-за этого самой получить рану. И потому она хотела оставить эти чувства к Киёко просто тёплыми и неопределёнными. И напротив, какой же прямой и прекрасной была Каоруко, которая сама пошла навстречу своим чувствам.

Миё, которая ничего не делала, возможно, даже не имела права высокомерно называть её соперницей в любви. Более того, она ещё не только не вступила с ней в борьбу, но, быть может, даже не поднялась на одну с ней арену. И это после того, как с таким важным видом наставляла её. 

Миё погладила в руках уже ставший тёплым стакан.

— Я…

— Юрие знает много хорошего в Миё-сама. Но то, что вы вот так проглатываете всё, что у вас на душе, возможно, является и вашим достоинством, и вашим недостатком. — При этих мягких, но суровых словах Юрие Миё подняла лицо. — Поступайте так, как хочется Миё-сама. Юрие всегда будет на стороне Миё-сама, и я сделаю всё, что в моих силах.

— Так, как хочется мне…

— Да. Я не говорю, что вы должны раскрывать всё. Просто будет достаточно, если вы будете помнить где-то в уголке сердца, что Юрие и Хадзуки-сама могут стать для вас опорой.

Можно ли рассказать им об этом сомнении? Можно ли положиться на них? У неё было чувство: «В такое время?» Можно ли отдавать предпочтение личным чувствам?

Пока она задумалась, в разговор ворвался голос Каоруко:

— Да всё хорошо! Я теперь буду жить работой! Любовью я больше заниматься не буду!

Каоруко, у которой речь уже окончательно начала заплетаться, выкрикнула это, рухнула лицом вниз, и почти сразу после этого уже послышалось её спящее дыхание.

— Каоруко-тян? Эй… Ой, она уже спит.

Хадзуки звала её перед зеркалом и махала рукой, но та совершенно не собиралась просыпаться. Хотя с начала «дамского собрания» прошло совсем немного времени, всё произошло в мгновение ока, словно буря. Хадзуки с ошеломлённой улыбкой налила Такахито ещё.

— Ну надо же. Сама начала пить раньше нас и тут же уснула. Каоруко-тян совсем была не в себе.

— У неё, должно быть, накопилось много душевных тягот, — Такахито коснулся чашечки алыми губами и тоже смягчил выражение лица.

— Эм, я спрашиваю уже поздно, но… правда было можно? Пить алкоголь, — задала вопрос Миё, когда разговор на мгновение прервался.

Она всё время об этом думала. Сейчас они должны были находиться в состоянии строгой готовности, ожидая нападения «Учения о Сердце особых способностей» или Усуи Наоши. Миё и остальные не были военными, поэтому на них это не распространялось в полной мере, но если случится что-то чрезвычайное, а они из-за опьянения не смогут отреагировать, это может стать вопросом жизни и смерти.

На этот вопрос Такахито ответил:

— Можно. Отдых тоже необходим. К тому же Усуи нанесёт удар не сейчас.

— То есть вы видите, когда он нападёт?..

Услышав, как Такахито с уверенностью сказал «не сейчас», Миё невольно переспросила. Если известно, что Усуи нападёт не сейчас, тогда зачем им нужно оставаться здесь? Она невольно посмотрела на Такахито с подозрительным выражением. Однако Такахито принял это как нечто вполне обычное.

— Когда именно: ясного срока я не знаю. Но сегодня ночью ведь тоже не идёт снег?

— Снег?

Снег, слегка выпавший в канун Нового года, немного лёг на землю, однако за несколько дней почти полностью растаял. С тех пор как Миё и остальные остановились здесь, плохой погоды не было, и сейчас белизна уже нигде не оставалась. Но какая связь между погодой и нападением Усуи или «Учения»?

Миё и Юрие склонили головы набок, а Хадзуки спокойно слушала.

— То, что я видел, было пейзажем со снегом, накопившимся так глубоко, что в нём увязали человеческие ступни.

— Снежный пейзаж… — с небольшим опозданием Миё, наконец, поняла.

Снежный пейзаж. Такахито не говорил этого прямо, но, вероятно, в будущем, которое он видел, вместе существовали два явления: выпавший и накопившийся снег и некая плохая ситуация, которой все боялись.

Её внимание само собой обратилось к той стороне, где за бумажной дверью был внешний мир. Днём сегодня почти не было облаков, и ничего не предвещало ухудшения погоды. Вероятно, и сейчас снег не идёт.

«По крайней мере, Такахито-сама считает, что до сильного снегопада ничего не случится».

Но это могло произойти завтра. Или послезавтра. Она поняла, что готовиться уже после того, как снег начнётся, будет поздно, и потому они вот так укрепляют защиту.

— Прошу прощения. Я задала вопрос, не подумав как следует, — Миё устыдилась собственной непроницательности и извинилась.

Тогда Такахито снова ответил:

— Ничего. Я не могу видеть все варианты будущего, а даже если и смогу увидеть, не могу рассказать всё. Прости моё бессилие.

— Это не так.

«Силой сновидений» Миё, как говорили, тоже можно было видеть будущее. Однако до сих пор она никогда его не видела и даже не думала, что способна на такое. Поэтому Такахито, который действительно предсказывал будущее и вёл за собой всех остальных, никак не мог быть бессильным. Когда Миё сказала это совершенно серьёзно, Такахито впервые улыбнулся так, что это можно было назвать широкой улыбкой.

— Вот как. Когда это говоришь ты, мне и правда становится легче обрести уверенность.

— Ой, неужели после появления Миё-тян даже Его Высочество наследный принц потерял уверенность?

Когда Хадзуки сказала это поддразнивающим тоном, Такахито, казалось, слегка покачал головой.

— Нет… Впрочем, кто знает. Были ли у меня вообще такие человеческие чувства? Возможно, на меня повлияло ощущение опасности, которое испытывал ныне правящий император.

Нынешний император боялся «силы сновидений». Он считал, что способность видеть прошлое и будущее превосходит «Откровение небес». Поэтому он уничтожил Усуба Суми, которая была предвестницей рождения дочери с силой сновидений. Возможно, он таккже чувствовал мысли и намерения такого отца.

— Хотя это возможность, о которой мне не слишком хочется думать.

— И что с того? Мне нравился прежний ты, немного более выразительный, как человек, — в проникновенных словах Хадзуки слышалась тоска по прошлому.

— Кто знает.

Обладать силой — тяжкое дело.

Пока у тебя есть сила, никто не оставит тебя в покое, а если ты не способен защитить себя, этой силой могут злоупотребить против твоей воли.

Миё обладала «силой сновидений», но не могла сама защитить себя и оставляла это Киёко. Но Такахито, вероятно, защищал себя и всё остальное, убив собственное сердце. И всё же, по сравнению с Миё, его образ был несравнимо более достойным. Миё оставалось лишь чувствовать жалость к себе, бессильной, поражаться собственной беспомощности и падать духом.

— Итак, Миё-тян. Историю Каоруко-тян мы уже услышали, теперь расскажи нам свою, — словно стряхивая тяжесть атмосферы, по-прежнему в прекрасном настроении, повернулась к Миё Хадзуки.

Когда остриё разговора внезапно обратилось к ней, Миё растерялась.

— М-моя история?

— Да. Каоруко-тян уже вырубилась, так что следующей закуской к сакэ можешь быть только ты.

От того, что её будущая золовка так открыто называла чужие любовные истории закуской, Миё лишилась слов. Ей было тяжело не оправдать ожиданий, но Миё нечего было рассказывать… Она уже собиралась отказаться.

— Ну и как далеко вы продвинулись с моим глупым младшим братом? — нанесла Хадзуки упреждающий удар. И к тому же — «как далеко продвинулись».

— П-п-п-продвинулись? Эм, ну, такого…

Миё невольно поддалась словам Хадзуки, вспомнила то и это, связанное с Киёко, и пришла в смятение.

— За руки вы ведь держались. Обнимались тоже, да? Тогда следующее — это…

— Н-нет, это…

Нельзя позволить ей сказать больше. В голове Миё зазвенел тревожный колокол. Но, разумеется, Миё никак не могла остановить рот Хадзуки. Будущая золовка Миё с выражением лица, будто смешавшим в себе пошлость, красоту и веселье и поделённым на три, хихикнула:

— Поцелуй, может быть?

Миё показалось, будто она услышала воображаемый хлопок взорвавшегося пороха, и её лицо едва не вспыхнуло огнём.

— Ох… Неожиданно он умеет действовать. При всей своей деревянности.

Когда её так откровенно начали поддразнивать, Миё уже не могла смотреть Хадзуки в глаза. Она закрыла лицо обеими руками и опустила голову. Наверняка сейчас Киёко тоже чихает.

— Понятно. Человека не стоит судить по внешности.

Такахито почему-то тоже согласно кивал. Юрие поднесла руку к губам со словами: «Ну надо же». Наверняка под этой рукой скрывалась улыбка.

— Хо-хо-хо, какая прелестная невинность, Миё-тян. И у нас ведь тоже были такие времена.

— Были.

— Были, да.

Трое старших выглядели так, словно прекрасно всё понимали.

И тут Миё вдруг заметила.

Кстати говоря, у Такахито ведь есть жена и дети. Насколько она помнила, его супруга была дочерью знатного рода с безупречной родословной, и их брак был устроен как брачный союз государством и императорской семьёй.

О Хадзуки и Юрие и говорить не приходилось.

Поняв, что эту ситуацию уже никак не изменить, Миё смиренно приняла свою судьбу. Пока они вчетвером вели ни к чему не обязывающие разговоры, ели и пили, ночь всё больше углублялась. Когда Такахито, чьё ежедневное расписание было подробно расписано и кто был очень занят, покинул их, Каоруко, проснувшись и немного протрезвев, сонными глазами тоже оборвала технику.

В комнате, разом ставшей тихой, остались только трое: Миё, Хадзуки и Юрие. Когда они вот так сидели вместе, казалось, будто всё было как обычно, но всё же из-за самого места здесь витала какая-то атмосфера, отличающаяся от привычной.

— Миё-тян… Можно тебя спросить? — тихо спросила Хадзуки, убирая разбросанные чашечки для сакэ, токкури, тарелки и прочее.

— Да.

— Что ты думаешь о Киёко?

Рука Миё, державшая тарелку, неподвижно замерла. Первым возникло чувство: «Вот оно». Было очевидно, что и Хадзуки, и Юрие чутко почувствовали: внутри Миё что-то определённо изменилось.

Наверное, если это не было самомнением, Хадзуки устроила это собрание именно потому, что увидела тревогу Миё. Без сомнения, это была тёплая забота, чтобы Миё стало хотя бы немного легче говорить.

«Но…»

Она никак не могла произнести ответ на этот вопрос.

Она и сама понимала.

Если бы раньше её спросили: «Что ты о нём думаешь?» — ответ был бы уже определён. Он добрый, любимый жених, с которым она хочет быть вместе всегда. Но теперь ей казалось: стоит лишь произнести «люблю», и в этом слове прозвучит уже другой смысл.

Поэтому Миё попыталась уклониться:

— Господин очень дорог мне. Пока это позволено, я не хочу расставаться с ним всю жизнь… вот что я думаю.

— Миё-тян.

Она не могла ответить на серьёзнейший взгляд Хадзуки, словно та хотела сказать: «Я спрашиваю не об этом». Ей было совестно. Потому что она всё понимала и всё равно уклонилась. И собственные чувства, и смысл вопроса Хадзуки.

— Если не хочешь отвечать, можешь не отвечать. Я не буду заставлять. Но что заставляет тебя так упрямо держаться? Ведь тебе нечего бояться. Какими бы ни были твои чувства, Киёко, думаю, примет их.

— Это…

Страшно.

Страшно, что из-за этого чувства что-то может измениться. Что, пока Миё станет счастливой, она, возможно, сделает кого-то несчастным. Пусть её назовут трусливой, она не могла так просто это признать. Если всё останется как есть и время будет спокойно идти дальше, однажды она станет женой Киёко. Сможет быть рядом с ним. Она не желает ничего сверх этого. Так есть ли необходимость раскрывать свои чувства?

Дыхание задрожало. В глубине носа резко защипало, а в сердце всё спуталось так, что она не знала, что делать.

— Я… не хочу. Не хочу, чтобы всё изменилось.

И в самом деле, Миё любила Хадзуки, Юрие, деда из семьи Усуба, Арату и всех близких людей вокруг себя, и испытывала к ним спокойную тёплую привязанность.

Но романтические чувства были другими. 

Это было желание — такое сильное, что оно, вспыхнув пламенем, могло поглотить все чувства целиком. Она не хотела становиться похожей на людей из родного дома Саймори. И всё же нигде не было гарантии, что она такой не станет. Стоит один раз произнести это вслух… и, возможно, её желание станет безграничным: «Смотри на меня. Смотри только на меня. Ещё, ещё».

От одной мысли об этом у неё холодело вдоль спины.

— Миё-тян…

— Если я смогу просто всегда тихо жить рядом с господином, для меня одного этого будет достаточно, чтобы быть счастливой. Мне не нужны чувства, которые связывают только нас двоих.

Голос и зрение дрожали и расплывались. Тёплые капли переполнили глаза и покатились вниз. Хадзуки мягко обняла её тёплыми руками. Миё уткнулась лицом в её грудь и заплакала.

— Прости. Я не хотела причинять тебе боль… Да, конечно, тебе страшно.

Когда её ласково погладили по голове, слёзы снова хлынули сильнее. Стоило ей хоть на миг оглянуться на собственную жизнь, как она всё меньше могла заставить себя произнести эти чувства вслух.

Зависть, которую она испытывала к Каоруко, и ревность, которую та обращала к ней, заставили Миё прийти в себя. Как бы она ни воскрешала в памяти воспоминания о родном доме и ни желала: «Я не хочу стать такой», она осознавала в себе саму возможность поступить так же.

Как она могла сказать, что сама не станет плясать под властью ревности и не ранит кого-то, если при этом с таким важным видом наставляла свою соперницу в любви? Если оставить всё на уровне тёплой привязанности, она никого не ранит. Пусть она и будет чувствовать одиночество, но не станет желать обладать кем-то единолично.

Вот почему было бы лучше, если бы всё так и осталось привязанностью, уважением… или семейной любовью. Она хотела вернуться назад — до того, как заметила эти чувства, которые сейчас готовы были переполнить её грудь, из-за которых она так мучительно сомневается и страдает.

«Я была глупа. Ведь если не знаешь, можно говорить что угодно».

Опустив голову, чтобы скрыть жар у уголков глаз, она подавила рыдания. На самом деле Миё не имела права плакать. Ведь было много женщин, которые хотели стоять рядом с Киёко.

— Простите… что я вдруг расплакалась, — сдерживая всхлипы, извинилась Миё перед Хадзуки.

Вопрос Хадзуки был совершенно естественным. Раз Миё вела себя нерешительно, неудивительно, что добрая и заботливая Хадзуки беспокоилась. А Миё, которая не могла дать на этот вопрос нормальный ответ, даже заслуживала того, чтобы её отругали.

Но Хадзуки покачала головой в ответ на её извинение.

— Всё в порядке. Это мне надо извиниться. Я слишком глубоко вмешалась в личное. Похоже, я торопила тебя. Но позволь мне сказать только одно.

— Да.

Почувствовав серьёзность в её немного понизившемся голосе, Миё подняла на Хадзуки залитые слезами глаза.

— Сказать о своих чувствах или не сказать — решать тебе. Но, знаешь, если сравнивать сожаление от того, что сказала, и сожаление от того, что не сказала, мне кажется, второе оставляет куда более сильную боль.

— …

— Я как раз из тех, кто пожалел, что не сказала. Теперь время уже упущено, и ничего не исправить. Хотя можно сказать, что я просто упрямлюсь.

От несколько одинокого выражения лица Хадзуки у Миё болезненно сжалось сердце.

— Ранить людей страшно, правда?.. Тогда как насчёт подумать так: ты ведь считаешь, что, если оставишь всё как есть, никто не будет ранен?

Миё не могла ответить ни «да», ни «нет». Вероятно, сама невозможность произнести свои чувства уже и была ответом. Приняв молчание за согласие, Хадзуки продолжила:

— Да, если бы твоё сердце принадлежало только тебе, возможно, так и было бы. Но я знаю одного человека, которому будет больно из-за того, что ты не расскажешь о своих искренних чувствах...

— Что?

В глазах Миё, бессознательно широко распахнувшихся, потому что «такого быть не может», отразилась улыбка Хадзуки.

— Разве твой жених, который очень тебя любит, не будет ранен?

— А…

В её голове мелькнула улыбка её жениха, Киёко.

Киёко будет ранен из-за того, что Миё не признаётся в своих чувствах. Если бы это было в те времена, когда они только встретились, она ни за что бы не поверила в такое. Но теперь в памяти всплывал только его образ — того, кто всегда обращался с Миё как с кем-то особенным.

Возможно, она могла поверить, что для него Миё особенная. Так же, как для самой Миё он стал таким, что это уже невозможно было отрицать. Если так, чего хочет Киёко? Не ранит ли Киёко то, что Миё не раскрывает ему своё сердце?

«Я не знаю. Но…»

Когда она опомнилась, слёзы уже остановились.

— Пожалуйста… дайте мне время подумать.

Ответ Миё, выдавленный с трудом, заставил красивое лицо Хадзуки смягчиться от облегчения.

— Конечно. Подумай как следует и найди путь, на котором сможешь стать счастливой. И я, и Юрие будем тебя поддерживать.

Когда Хадзуки с вопросительным «правда?» посмотрела на Юрие, та тоже улыбнулась и кивнула. 

Как же она всё-таки была благословлена. Она мучилась, сомневалась, ничего не могла сделать. И всё же рядом были люди, которые вот так радостно поддерживали её. Уже одно это было настолько большим счастьем, что Миё прочувствовала тепло, родившееся в груди.

◇◇◇

Ясное зимнее небо переходило от оранжевого к фиолетовому, и в сумерках над землёй витал леденящий холод. С тех пор как Миё и остальные начали жить в императорском дворце, уже подходил к концу пятый день.

Под полностью потемневшим холодным небом Миё снова провожала взглядом спину своего жениха, уходящего на работу, стоя у входа во дворец Такахито. Каждый день Киёко, находя время, приходил навестить её. Время всегда было разным, но сегодня им удалось вместе поужинать немного раньше обычного.

И всё же, хотя, увидев его здоровым, она пока могла почувствовать облегчение, тревога не исчезала.

— Господин. С вашим телом всё в порядке?

— Да. Проблем нет. Не нужно проверять столько раз…

На этот уже много раз повторившийся обмен словами Киёко слегка горьковато улыбнулся.

— Но я беспокоюсь.

Ради защиты Миё и Такахито на переднем крае стояли именно Киёко и остальные, и, как говорили, внутри империи по-прежнему поднимались голоса недоверия к правительству и армии. Постоянно быть настороже из-за «Учения» и при этом подвергаться осуждению общества — всё это, должно быть, сопровождалось огромным напряжением как телесным, так и душевным.

Не беспокоиться было просто невозможно.

Миё осторожно накинула шарф, который держала в руках, на шею Киёко. Киёко чуть расширил глаза, затем коснулся рукой намотанного шарфа, смягчил взгляд и ласково улыбнулся:

— Тело носителей способностей крепче обычного. Такое мне нипочём.

— Какими бы сильными ни были носители способностей, когда им причиняют боль, они всё равно страдают.

Ведь носители тоже не лишены чувств и вовсе не бессмертны. Если постоянно быть настороже и подвергаться людским обвинениям, душа истощается, а если получить ранение во время задания, из-за него можно даже лишиться жизни. Даже небольшая усталость тела и души может стать причиной болезни.

— Я больше никогда не хочу видеть господина упавшим без сознания.

— …Разве я когда-то падал без сознания? — Киёко отвёл взгляд чуть вверх и сделал вид, будто ничего не знает, и Миё нахмурилась:

— Было такое. Вы забыли?

— Это шутка.

Рассмеявшись над сердящейся Миё, Киёко ушёл обратно к лагерю Специального отряда.

В её памяти всплыло, как Киёко лежал без сознания. Тем летом, когда он прикрыл подчинённую и перестал просыпаться, Миё было так страшно, что она едва не расплакалась; она ни разу не забывала тот момент. 

Страх потерять дорогого человека. Для Миё, рано потерявшей родную мать, это был первый случай, когда она отчётливо испытала его. Когда она жила в родном доме, и Хана исчезла, чувство потери тоже разрывало ей сердце, но страх того, что дорогой человек может прямо у неё на глазах лишиться жизни, был несравнимо сильнее.

«Нет, теперь было бы ещё сильнее…»

Миё рассеянно смотрела туда, где спина Киёко в мгновение ока исчезла из виду, и думала. Если, неся в себе это чувство, выросшее таким большим, она окажется в ситуации, где потеряет его, она даже представить не могла, что с ней станет.

Но Миё предчувствовала: хорошим итог точно не будет. 

Ведь и сама Миё была одной из тех, кто пострадал из-за боли и страданий людей, насильно разлучённых со своими любимыми.

— Миё, заходи скорее, а то замёрзнешь, — Арата выглянул из входа и окликнул её.

— Арата-сан...

Какое лицо было у неё, когда она обернулась? Когда их взгляды встретились, Арата едва заметно затаил дыхание. Слегка вздохнув, Арата снова мягко улыбнулся и подошёл к Миё.

— Не стоит так сильно волноваться. С майором Кудо всё будет в порядке.

— Господин сказал мне то же самое.

— Не сомневаюсь. В этом мире не так уж много людей, способных сравниться с майором.

— Но… на того человека, Усуи Наоши… это ведь не распространяется, верно?

Способности рода Усуба и их побочной ветви — Усуи — действовали на носителей. Как бы силён ни был Киёко, он не был исключением. К тому же способность Усуи была сильной даже среди тех, кто обладал способностями Усуба или Усуи. Если Киёко столкнётся с Усуи, он наверняка не отделается без последствий. Теперь Миё, уже немного изучившая способности рода Усуба, хорошо это понимала.

Арата тихим взглядом посмотрел на Миё сверху вниз. Из-за ночной тьмы она не смогла как следует различить, какой оттенок был в его глазах.

— Может быть, так. А может, и нет.

— Что?

Ответ был расплывчатым. Это было не очень похоже на Арату.

— Знаешь, говорят, что особые способности могут становиться сильнее или слабее в зависимости от силы чувств.

— От силы чувств?

На прежних занятиях такой разговор ещё не заходил. К тому же «сила чувств» звучало слишком неопределённо.

Арата чуть опустил уголки бровей и пожал плечами:

— Это лишь разговор о том, что такое, похоже, тоже бывает. По крайней мере, я никогда не ощущал, чтобы сила моей способности менялась из-за каких-то чувств.

Похоже, это не было явлением, которое можно было ясно наблюдать. И всё же, если вспомнить, Миё тоже впервые успешно использовала свою способность именно потому, что всем сердцем хотела спасти Киёко.

— Но вы ведь считаете, что такое возможно, верно?

Иначе он не стал бы отвечать так.

— …Не знаю. С одной стороны, я бы хотел, чтобы это было так, с другой — нет. Если бы это было так… — Арата замолчал на мгновение, а затем выдохнул. — Если бы это было так, я думаю, результат был бы другим.

Не поняв до конца его слов, Миё подняла на него взгляд. Однако после этого Арата больше ничего не сказал. Пока они как-то продолжали разговаривать стоя, с востока всё быстрее опускался ночной занавес, и на тёмно-синем небе начали слабо мерцать звёзды.

Сад всё ещё оставался светлым под красновато-оранжевыми лучами заката. А вот дорожка, ведущая от входа к другим дворцам и ведомственным зданиям внутри дворца, была по обе стороны окружена вечнозелёными деревьями, и там уже полностью воцарилась тьма, настолько густая, будто могла затянуть внутрь.

В тишине, повисшей между ними, внезапно раздался звук двигателя. Из-за тёмной тропинки, покрытой мраком, постепенно приближался к ним ярко сияющий искусственный свет, смутно покачиваясь.

— Ах… этот автомобиль…

Автомобиль с двумя включёнными фарами медленно ехал по дорожке, шурша гравием. Из-за темноты было плохо видно, кто находится внутри. Машина явно нарочито медленно проехала мимо Миё и Араты. Сначала Миё подумала, что это автомобиль Киёко, но форма была немного другой. Тогда, может быть, кто-то из знакомых? Но никто не приходил ей в голову.

— Это, наверное, служебный автомобиль кого-то из министров.

— Министра…

— Кажется, сегодня тоже в переднем дворце проходило совещание, на котором лично присутствовал Такахито-сама.

Но даже так это было странно. И передний дворец, являвшийся официальным местом, и внутренний дворец, являвшийся личной резиденцией императора, находились на расстоянии от дворца Такахито, и проезжать здесь, в стороне, противоположной выходу, не было никакой необходимости.

Когда Миё и Арата начали настороженно следить за подозрительным автомобилем, машина остановилась, и двое мужчин в костюмах, вышедшие из неё, направились к ним. Один — полный мужчина средних лет с усами, выглядевший явно состоятельным; его пышное тело было облачено в отлично сшитый костюм-тройку. Второй — мужчина лет тридцати с небольшим, среднего телосложения, с совершенно ничем не примечательным лицом. Он тоже был одет довольно хорошо, но всё же уступал второму мужчине.

— Прошу прощения. Да уж, императорский дворец всё-таки удивительно просторен. Благодаря этому мы заблудились, — с приветливой улыбкой заговорил младший мужчина.

Арата тут же заслонил Миё собой и встал напротив двух мужчин.

— Прошу прощения, но, как я понимаю, передо мной Его превосходительство министр образования и его секретарь. Что привело вас в частную резиденцию Его Высочества Такахито?

— Я же сказал, мы заблудились, поэтому хотели спросить дорогу.

Молодой мужчина — секретарь министра образования — сказал это совершенно беззастенчиво. То, что они заблудились, было наглой ложью, понятной даже Миё. Министр и его секретарь, которые с конца года уже много раз посещали императорский дворец на совещаниях, никак не могли теперь вдруг заблудиться.

«Неужели?..»

Хотя она понимала, что нельзя показывать испуг, стоило подумать, что на них сейчас могут напасть, как кровь отлила от кончиков пальцев, и руки начали холодеть.

Киёко уже вернулся обратно в лагерь Специального отряда по борьбе с аномалиями. Однако, чтобы добраться сюда от императорского дворца, необходимо было пройти рядом с тем лагерем, так что Киёко и остальные должны были быстро заметить происходящее.

— Заблудиться здесь невозможно.

— Мы всего лишь ошиблись на одном повороте. Такое ведь может случиться с каждым, не так ли?

Министр образования, не делая замечаний своему секретарю, окинул Миё и Арату взглядом и усмехнулся:

— Ха... Я-то думал, что за носители особых способностей, которых Его Высочество нарочно взялся защищать, а это всего лишь какой-то молокосос и невзрачная девчонка.

Ни Миё, ни Арата уже не были людьми, которые рассердятся из-за оскорбления такого уровня. Однако вид министра, который говорил это, поглаживая усы, был настолько высокомерным, что приятным его назвать было нельзя.

— Нет никакой необходимости нарочно держать в поле зрения такого молокососа и девчонку. Если вы здесь развернётесь и вернётесь тем же путём, по которому приехали, то сможете немедленно отправиться домой.

Из-за этих слов Араты, которые можно было назвать подчёркнуто вежливо-грубыми, министр и секретарь недовольно нахмурились.

— Похоже, ты даже не знаешь, как следует разговаривать со старшими. Совершенно безнадёжен.

— Даже если вы так говорите, к несчастью, его превосходительство тоже знает, что сейчас введён режим строгой готовности. В число объектов для наблюдения попадаете и вы, ваше превосходительство. Исключений нет, — Арата всё ещё спокойно отвергал их слова голосом, в котором сдерживал гнев, но это, похоже, задело министра:

— Если вы настолько настороженно относитесь к таким бессильным людям, как мы, выходит, носители тоже не так уж велики. Вы раздуваете небылицы про какие-то особые способности, а на самом деле никакими сверхъестественными силами пользоваться не можете, верно? Поэтому вам только и остаётся дрожать, как зайчатам.

Это была откровенная провокация.

Разве допустимо, чтобы человек, пусть даже формально занимающий должность министра государства, позволял себе такие слова и поступки? До сих пор Миё видела рядом с собой людей вроде Киёко, Такахито и членов рода Усуба — людей, живущих благородно и посвящающих себя своим обязанностям и ответственности.

По сравнению с ними человек перед ней совершенно не казался тем, кто несёт очень тяжёлую ответственность. Внутри её страха и возмущения, казалось, слегка проступили изумление и разочарование.

— Прошу вас уйти.

Возможно, Арата больше не видел даже необходимости поддерживать этот спор, и ответил кратко.

— Ваше превосходительство, эти люди, пожалуй, и правда не обладают никакими особыми способностями. Потому они и пытаются настолько упорно нас прогнать. У них наверняка есть что скрывать.

— Ха-ха-ха. И верно. Если вы утверждаете, что являетесь обладателями сверхъестественных сил, которых, естественно, следует почитать, покажите доказательства. Вы ведь можете?

Никто не считал, что их, естественно, должны почитать. Такахито и Миё защищали потому, что они были целью «Учения», а не потому, что носителей естественно нужно беречь. Если человек, причастный к управлению государством, говорил это всерьёз, дело было уже не просто в том, что он не понимает здравого смысла. Миё не знала, как реагировать, и растерянно подняла взгляд на лицо Араты.

— Даже если вы будете так нас провоцировать, я этого не сделаю. Это бессмысленно, и, в зависимости от обстоятельств, принесёт нам только вред.

Арата, конечно, тоже не мог вовсе не злиться из-за того, что говорили эти двое. Тем не менее устроить шум, применив особые способности здесь, у жилища Такахито, было бы верхом глупости. Какие бы обстоятельства ни стояли за этим, не оставалось сомнений, что именно противная сторона, пытающаяся спровоцировать их на использование способностей, вела себя неразумно.

— Дерзкий…

В тот самый миг, когда министр, словно вздрогнув, выругался, внезапно послышались несколько звуков двигателей, шум шин, давящих гравий, и присутствие множества приближающихся людей.

— Министр образования Хасэбэ! Что вы здесь делаете?!

Мужчина в костюме, с изменившимся от тревоги лицом вышедший из резко остановившегося автомобиля, первым повысил голос. Миё невольно выдохнула с облегчением.

«Это ведь Такакура-сама…»

С ним её коротко познакомили в тот день, когда она начала жить в императорском дворце. Как потом рассказал Киёко, среди людей, связанных с дворцом, Такакура пользовался особенно большим доверием Такахито и был готов стать их союзником.

За спиной Такакуры виднелись министр императорского двора и камердинеры Министерства императорского двора. А ещё дальше — люди из Специального отряда по борьбе с аномалиями. Киёко среди них не было, но впереди стоял Годо.

— Что значит «что»? Это невежливо, министр внутренних дел Такакура.

— Сейчас не время говорить о вежливости. Даже если вы министр, прошу вас воздерживаться от самовольных действий во дворце в такой ситуации.

— Самовольных? Не смей указывать мне, как поступать! — повысил голос министр образования. Затем он резко посмотрел на Миё и Арату. — Да и вообще! Разве не вы первыми самовольно впустили во дворец каких-то мошенников и шарлатанов?!

— Мы уведомляли вас заранее.

— Но я не давал разрешения!

Министр образования уже почти впал в истерику от возражений Такакуры, однако неожиданно остановил его именно секретарь.

— Н-ну-ну, ваше превосходительство. Если это превратится в ещё больший шум, тоже будут проблемы, так что сейчас потерпите.

Секретарь, который удерживал начальника, словно успокаивая лошадь словами «тише-тише», на одно мгновение, как показалось Миё, встретился с ней взглядом.

«Э?..»

Она едва заметно вздрогнула. Ей показалось, что он посмотрел на неё с ненавистью, но не было ли это лишь её воображением?

— Миё. Что-то случилось?

— А, нет.

На вопрос двоюродного брата, который обеспокоенно обернулся к ней, Миё покачала головой.

Раз уж началась такая перепалка, секретарь наверняка тоже был раздражён. К тому же Миё и Арата были людьми из семьи Усуба, поэтому отношение к ним было ещё суровее, чем к другим носителям. Тем более министр образования явно негативно относился к носителям способностей, а его секретарь вёл себя точно так же, так что, возможно, он просто ненавидел их. Если так, то неудивительно, что он смотрел на них с ненавистью.

— Прошу прощения за произошедшее. Из-за того, что я перепутал дорогу, поднялся такой шум.

Секретарь, словно ничего не произошло, и даже несмотря на то, что сам перед этим так подстрекал министра, с бесстыдным видом обратился к Арате и произнёс извинение.

— Такие небрежные извинения мне не нужны. Прошу вас как можно скорее вернуться удалиться.

— Ну-ну. Ваш гнев вполне понятен, но прошу, будьте снисходительны.

Говоря это, секретарь фамильярно приблизился к Арате и слегка похлопал его по плечу. Это никак не выглядело поведением человека, который извиняется, и было видно, как Арата поморщился. В тот миг, когда они разминулись, губы секретаря едва заметно шевельнулись.

— Никогда, никогда не забывай о своём предназначении.

В этот миг Арата широко раскрыл глаза и слегка прикусил губу. Едва слышный шёпот исчез, не достигнув ничьих ушей, кроме Араты, и Миё тоже никак не могла узнать его содержание. Секретарь и министр, принимая на себя раздражённые взгляды множества людей, вернулись к своему служебному автомобилю.

— Простите, мы опоздали. Миё-сан, вы не ранены? — Годо с виноватым лицом подошёл к ней.

— Годо-сан… Да.

Арата защищал её, и с Миё не случилось ничего такого, из-за чего она могла бы пострадать. Когда она ответила так, Годо, по-настоящему успокоившись, сказал:

— Как хорошо. Как раз командир лично направился на передовую. Сейчас он уже должен был получить сообщение, так что, думаю, скоро придёт… Простите.

— Всё в порядке. Спасибо вам. Это мне жаль, что я причинила всем столько хлопот.

Когда она склонила голову, Арата почему-то с недовольным видом холодно улыбнулся:

— Миё, тебе не нужно извиняться. Это явно их оплошность. Похоже, что министр и его секретарь — не подделка, но если бы они оказались Усуи в облике других людей, было бы уже слишком поздно.

— Да уж… вы совершенно правы…

Пока они разговаривали, автомобиль министра образования и секретаря с нарочито громким рёвом двигателя умчался прочь. И тут к ним подошёл Такакура — с тем же интеллигентным лицом, но с совершенно измученной атмосферой вокруг.

— Мы причинили вам огромные неудобства.

— Пока что ущерба не было, но хотелось бы, чтобы вы не допустили повторения такого… Хотя я не то чтобы не понимаю сложности вашего положения, — Арата был строг и с Такакурой.

Миё не знала подробностей, но, похоже, правительство вовсе не было единым целым. Как говорили, были и те, кто испытывал недоверие к Такахито, исполняющему обязанности императора, и те, кто сомневался в нынешнем положении, при котором правителя определяла непонятная обычным людям сила — «Откровение небес».

Сражаясь с такими силами, Такахито всё это время заменял императора, но, похоже, из-за того, что на этот раз он впустил Миё и остальных в императорский дворец, недовольство и недоверие к нему прорвались наружу. Миё предположила, что министр образования, вероятно, был одним из таких недовольных.

— Разумеется. Клянусь именем приближённого Такахито-сама, я приложу все усилия, чтобы это не повторилось.

— Прошу вас.

Зачем в итоге пришли министры, так и осталось неясным. Однако этого было достаточно, чтобы она начала беспокоиться, пройдут ли благополучно хотя бы ещё десять с лишним дней.

— …Интересно, что же им всё-таки было нужно? — пробормотала себе под нос Миё, склонив голову.

Министр и его секретарь никак не могли просто заблудиться, а значит, у них была какая-то другая цель.

— Кто знает. Может, пришли посмотреть на нас.

— С-специально?..

— Видимо, у правительства слишком много свободного времени.

Тон Араты был язвительным и колючим.

«Что-то странно».

На губах у него, как обычно, была мягкая, располагающая улыбка, но в словах и поведении с недавнего времени, казалось, содержалась странная агрессивность, не похожая на Арату.

— Арата-сан.

— Что такое, Миё?

Когда Миё позвала его, он всё так же отвечал как обычно — как её безобидный двоюродный брат. Но ощущение несоответствия всё равно оставалось. Она подумала, что, возможно, стоит это проверить.

— Эм, с вами всё… в порядке?

Более удачного вопроса не нашлось.

Как именно ей следовало спросить? И как спросить так, чтобы Арата ответил честно? Она не смогла придумать этого сразу и разочаровалась в себе за такой расплывчатый вопрос.

— Не знаю, о чём именно ты спрашиваешь, но всё в порядке.

— Н-не, ах, эм. Не это.

— Не это?

— Ну… может, у вас есть какие-то тревоги или проблемы… — Глядя в сторону и говоря запинаясь, Миё услышала, как Арата тихо рассмеялся.

— Ха-ха. Не беспокойся. Ах, впрочем, одна проблема есть.

— Э?! — она резко подняла на него взгляд, надеясь, что он наконец откроется ей.

Однако с этим двоюродным братом, который умел искусно прикрывать самые разные вещи, всё не могло быть настолько просто.

— Ты постоянно влипаешь в неприятности, поэтому я никак не могу спустить с тебя глаз, и это меня очень затрудняет.

Она хотела спросить совсем не об этом. Впрочем, даже если бы она попыталась возразить, он попал точно в цель, и ничего тут было не поделать. Миё осознавала, что постоянно заставляет беспокоиться не только своего жениха Киёко, но и двоюродного брата Арату.

— Только… — донёсся сверху тихий, низкий шёпот Араты. — Я тоже не смогу защищать тебя вечно.

Эти одинокие, хрупкие слова больно вонзились в неё.

Если хорошо подумать, это было естественно. Пусть он и родственник, Арата не жил с ней вместе и не мог всю жизнь быть её охранником; да и необходимости в этом, конечно, не было. Хотя это было совершенно очевидно, почему же одна эта фраза так сильно зацепила её?

— Арата-сан?..

— Но, возможно, даже если меня не будет рядом, нынешняя Миё уже справится.

— Это не так…

Конечно же, это было неправдой. Если бы с ней действительно всё было в порядке, Киёко, который постоянно думал о ней, не оставил бы Арату рядом с ней нарочно.

Даже не глядя на неё, Арата продолжил, и в его голосе ощущалось давление, не допускающее возражений:

— Ты стала намного сильнее. И майор Кудо рядом с тобой.

— Нет, я вовсе не сильная.

— Сильная. Поэтому, наверное, в недалёком будущем мы уже не будем так проводить время вместе.

Хотя Арата стоял рядом, Миё чувствовала его ужасно далёким. Они разговаривали, и всё же ей казалось, будто сейчас её слова совсем до него не доходят. Почему — она совершенно не понимала.

— Прости. Кажется, я только заставил тебя переживать.

Арата, словно взяв себя в руки, опустил уголки бровей и улыбнулся, но понять его истинные чувства было для Миё слишком трудно.

— Нет… если у вас, Арата-сан, нет никаких трудностей, то я…

— Со мной всё как обычно. Просто, похоже, я почему-то раздражался.

Миё не понимала истинных чувств Араты. Что он думает — она пыталась понять, но тут же чувствовала, будто перед ней встаёт высокая стена.

◇◇◇

Миё была в смятении.

Нет, точнее будет сказать, что она настолько опешила, что уже не могла нормально мыслить.

— Мой футон… разве раньше был таким?..

Сейчас перед Миё и Киёко лежал один большой, красиво расстеленный футон, и — почему-то — рядом важно покоились две подушки, испуская странное ощущение присутствия.

— Нет, я не знаю. Но если ты обычно не пользуешься двумя подушками, значит, видимо, он был не таким, — тоже пробормотал стоявший рядом Киёко с несколько растерянным видом.

Прошло несколько часов после вечернего происшествия. После того случая Киёко, вернувшийся, запыхавшись, снова и снова проверял, всё ли с ней в порядке, и сколько бы она ни говорила, что никаких проблем нет, слушать её не желал.

Вдобавок...

— Миё-тян! Ты в порядке? Тебе ничего странного не сделали? Я уже услышала, что с тобой случилось что-то ужасное, и так волновалась, так волновалась!.. — со слегка заплаканными глазами Хадзуки снова и снова преувеличенно повторяла: «Слава богу, слава богу», из-за чего это настроение передалось и Юрие, и поднялся настоящий переполох.

Более того, Хадзуки и Юрие, беспокоясь о Миё, строго внушили Киёко, чтобы он некоторое время оставался во дворце Такахито, и твёрдо приказали им двоим спокойно побыть наедине.

Киёко в последнее время работал без передышки. При нынешнем положении, когда ему приходилось почти как в походных условиях ночевать в шатре под этим холодным небом, он, конечно, должен был устать. Вполне естественным развитием событий стало предложение: раз уж есть повод для охраны Миё, почему бы ему ненадолго не отдохнуть спокойно?

«Н-ничего ведь странного не было… правда?..»

Хадзуки и Юрие очень настойчиво подталкивали Киёко: “ну же, отдыхай, отдыхай”, но это было для них вполне обычным поведением. И Киёко, и Миё всегда было трудно отказать этим двоим, и то, что их продавили, тоже было обычным делом; ничего неестественного там быть не должно было.

Однако почему-то…

Когда Миё закончила купание и, приняв слова жениха: «Я провожу тебя до комнаты», вместе с ним вернулась в выделенную ей комнату, там всё было убрано, и их встретил вид, описанный выше. Конечно, она никогда раньше не сталкивалась с такими странными явлениями в этой комнате.

«И Арата-сан тоже куда-то исчез…»

До самого момента, как Миё вошла в купальню, Арата находился рядом как её охранник, однако теперь его нигде не было видно. Более того, даже присутствие Юрие, занимавшей соседнюю комнату за раздвижной перегородкой, сейчас не ощущалось — казалось, будто вокруг вообще никого нет. И всё это почему-то до странности напоминало ей уже когда-то виденную картину.

— Нас подставили.

— Я, я так и думала...

Похоже, списать это на странное явление было трудно. И всё же Хадзуки и Юрие вроде бы искренне выслушали её переживания и поняли её, так что трудно было представить, что они прибегнут к настолько жёстким мерам. К тому же они лишь сказали Киёко отдохнуть вместе с Миё и никак не намекали, что им следует спать вместе.

Если так, то эту ситуацию создал…

— Это не дело рук моей сестры… Хотя она и такая, но всё ещё леди, которой нет и тридцати. Подобных пошлых вещей она бы не устроила. Значит, Такахито-сама, — небрежно произнёс Киёко, утомлённо покачав головой

«Это почти в точности та же ситуация, что и тогда в загородном доме семьи Кудо…»

Но, в отличие от того раза, сейчас было и кое-что другое.

— Ха-а. Если это проделка Такахито-самы, другое место для сна мне, видимо, не подготовят.

Дело было в том, что сейчас они находились не в доме семьи Кудо, а в чужой резиденции, и всё здесь полностью зависело от Такахито. Иными словами, даже если попросить разделить комнаты, всё будет зависеть от решения Такахито. Положение было серьёзным: Миё и Киёко оказались почти лишены способов переломить нынешнюю ситуацию.

— Ну и ну. Откуда они вообще взяли такой большой футон?

— …

— Можно, конечно, сказать, что они проявили заботу, но… разве это поступок взрослого человека, да ещё наследного принца? — Киёко, как будто став немного разговорчивее обычного, с полным изумлением прижал руку ко лбу.

Миё же могла только застыть на месте.

«Я… буду спать с господином? П-правда?..»

Да, Миё и Киёко жили вместе, но они всё ещё были лишь женихом и невестой, а не супругами. И всё же спать в одном футоне — разве это не слишком рано? Нет, это определённо слишком рано и вообще странно.

— Миё.

— Д-да!

От волнения её голос сорвался на какой-то странный писк.

— Ничего не поделаешь. Будем спать.

Произнеся это, Киёко, всё ещё бывший в военной форме, снял верхнюю одежду и взял ночную одежду, лежавшую в углу комнаты. Фиолетовый шнурок, которым были связаны его волосы, плавно развязался, и прекрасные светло-каштановые длинные волосы упали ему на спину.

— …Миё, мне немного трудно переодеваться, когда на меня смотрят.

Когда Киёко нерешительно сказал это, Миё, всё это время стоявшая как вкопанная, наконец пришла в себя. 

Переодеваться. Да, сейчас Киёко собирается переодеваться. А это значит, что если она продолжит стоять здесь, то увидит его тело...

— П-простите!

Почти выкрикнув извинение, она поспешно выскочила в коридор и с грохотом закрыла за собой раздвижную дверь. Её лицо горело так, будто вот-вот вспыхнет. Хотя зимой в коридоре должно было быть холодно, всё тело стало таким горячим, что ей хотелось снять хаори, и казалось, будто сейчас выступит пот.

— Я не против, если ты увидишь.

— А я против!

Что вообще значит «не против»? Неужели Киёко хотел, чтобы Миё увидела, как он переодевается? Он ведь не какой-то извращенец-эксгибиционист, так что, конечно, это должно быть не так.

Она так сильно растерялась, что мысли понеслись в странном направлении. Тихий шелест ткани почему-то казался невыносимо громким, и Миё уже не понимала, куда деть собственный слух.

— Закончил.

Прошло время, показавшееся ей и мгновением, и вечностью, и дверь открылись изнутри.

— Здесь холодно, скорее входи. Прости, что будто выгнал тебя.

— Да…

В комнате было светло. Не желая, чтобы он увидел её лицо — красное от стыда до самых ушей, с влажными глазами, — Миё, слегка опустив голову, вернулась в комнату.

В холодном воздухе она уже начала бояться, не поднимается ли пар от её разгорячённого тела, и ей захотелось сбежать. Она робко подняла взгляд — и пожалела об этом. Казалось бы, Киёко в ночной одежде она видела почти каждый день, и в этом не должно было быть ничего особенно редкого или способного смутить.

Но стоило подумать, что теперь они разделят одно ложе, как Киёко, облачённый в ночную одежду, которая почему-то казалась слишком тонкой, показался ей чувственным.

— Миё, ты ложись в футон.

— Что? — у Миё, чья голова уже окончательно закипела, слова жениха вызвали недоумение.

«Ложись в футон». Это прозвучало так, будто сам Киёко футоном пользоваться не собирался.

— Вряд ли ты сможешь расслабиться, если мы будем спать рядом в одной постели

— Н-но… а вы, господин?..

— Со мной всё в порядке. Как-нибудь обойдусь и без сна, а в крайнем случае смогу поспать и сидя. Не волнуйся, я буду рядом.

Похоже, Киёко собирался уложить на футон только Миё, а сам провести всю ночь без сна на страже. Но позволить такое было совершенно невозможно.

— Н-нельзя. Господин должен воспользоваться футоном. Это ведь хороший случай спокойно снять усталость.

— Я не могу так поступить. Получится, что я брошу тебя и сам беспечно лягу спать.

— Думаю, так будет лучше.

Миё ведь всё равно завтра весь день проведёт здесь взаперти.

Но Киёко — совсем другое дело. Он постоянно напряжён, готовясь к нападению «Учения о Сердце особых способностей» или Усуи, и всё это время живёт почти как в полевом лагере под открытым небом. Наверняка он совсем не отдыхает как следует. Даже другие члены отряда — включая Годо — уже успели по очереди взять день-два отдыха, а Киёко такого времени так и не досталось.

Она хотела, чтобы хотя бы в такой момент он как следует отдохнул.

— Не говори глупостей, — с большим вздохом Киёко легонько хлопнул Миё по голове.

Конечно, не больно, но от неожиданности Миё подняла на него взгляд, даже забыв о смущении.

— Я не смогу спокойно лежать под тёплым футоном один. Так что просто делай, как я сказал.

— Не хочу...

Она понимала, что разговор идёт по кругу, но всё равно невольно возразила. Миё чувствовала, что Киёко постепенно начинает хмуриться. Но именно в этом она не могла уступить.

— Я не хочу, если господин не воспользуется футоном.

Услышав её твёрдый ответ, Киёко наконец будто сдался.

— Ничего не поделаешь. Тогда я лягу на татами, а ты спи на футоне. Больше уступать я не собираюсь.

Даже не дожидаясь ответа Миё, Киёко быстро отвернулся и взял одну из лежащих рядом подушек. Увидев, как он собирается лечь прямо на татами, Миё почти бессознательно двинулась вперёд.

— Что ты делаешь?

Она схватилась за рукав его ночной одежды, будто пытаясь удержать. Ей казалось, словно все нервы на кончиках пальцев обнажились, и всё её внимание сосредоточилось только на этом прикосновении. Щёки, уже успевшие немного остыть, снова запылали.

— Эм… ну… в-вместе…

Это был предел. Дальше она уже не могла выговорить ни слова. Слишком стыдно. Слишком неприлично.

Её руки дрожали. Передалось ли ему всё то мужество, которое она вложила в этот жест?

Киёко осторожно разжал её пальцы, до белизны вцепившиеся в его рукав:

— Понял. Меня раздражает, что приходится подыгрывать планам Такахито-самы, но ляжем вместе.

Они всего лишь легли под один футон, но даже это вышло каким-то неловким — оба улеглись рядом, словно не зная, как двигаться.

«Что же я натворила…»

Ей казалось, будто собственное сердце стучит прямо у уха. Настолько сильно, до боли, оно билось.

Она сама не могла поверить, что решилась на такой смелый поступок.

Миё и Киёко лежали, отвернувшись друг от друга к внешним краям футона.

Она никак не могла не думать о его спине. 

Ей казалось, что этот бешеный стук сердца вот-вот передастся ему через футон, что он услышит её тяжёлое дыхание.

Миё как можно сильнее прижалась к самому краю футона и свернулась маленьким клубочком. Может, ей просто удастся тихо пролежать так до самого утра, едва дыша? Но стоило ей так подумать, как Киёко внезапно заговорил:

— Не можешь уснуть?

Даже если бы она притворилась спящей, её сразу бы разоблачили. Стараясь, чтобы голос как можно меньше дрожал, Миё тихо ответила:

— Н-нет. Я усну. Постараюсь и усну.

Иначе, наверное, Киёко тоже будет беспокоиться, спит ли Миё как следует, и сам не сможет заснуть.

Она закрыла глаза.

Она отчаянно пыталась как-то погрузить сознание в сон, но стук сердца всё не смолкал, присутствие за спиной почему-то ужасно её тревожило, и сонливость совершенно не приходила.

Так она действительно просто лежала с закрытыми глазами. Тогда снова послышался тихий, бормочущий голос Киёко:

— Ты ведь не спишь.

— Да... — смирившись, на этот раз она ответила честно.

После того как сама сделала нечто, похожее на приглашение, это было до крайности жалко. Ей хотелось отругать себя за то, что где-то в глубине души она оптимистично думала: стоит только лечь в футон, сонливость сама собой придёт, и она сможет уснуть, не обращая внимания на Киёко.

— Миё.

— Д-да…

— Пока ты не сможешь уснуть, немного поговорим?

Наверное, Киёко заботился о ней. Она так упорно настаивала, потому что хотела дать ему отдохнуть, а теперь всё обернулось вот так, и от собственной беспомощности ей стало ещё более неловко. Но, с другой стороны, ей было радостно, что они могут вот так говорить вдвоём, в месте, где нет никакого постороннего шума.

— О чём… будем говорить?

— О чём ты хочешь поговорить?

В последние несколько дней у них не было времени спокойно поговорить.

Киёко был занят, хотя и приходил к ней каждый день, но они могли провести вместе лишь время за едой. Поэтому ей казалось, что у неё накопилось много того, о чём хотелось поговорить. Но когда дело дошло до этого, ничего никак не приходило в голову.

— Тогда как насчёт того, чтобы, пока не придёт сон, мы по очереди задавали друг другу по одному вопросу и отвечали на них?

— Поняла.

То, о чём она хотела спросить Киёко. Миё, не отрываясь, смотрела в темноте на стену и думала. Однако больше, чем сам вопрос, её почему-то смущало внезапное предложение Киёко.

Задавать друг другу вопросы — такое предложение казалось ей не очень на него похожим. Ведь это звучало так, словно Киёко хотел узнать Миё. Пока Миё терзалась этим, Киёко уже задал первый вопрос.

— Тогда я спрошу первым. С тех пор как ты приехала сюда, было ли что-то, что доставило тебе трудности или испугало тебя?

— Нет. — В темноте Миё слегка покачала головой, хотя и понимала, что Киёко этого не видит. — Здесь все только и делают, что доброжелательно заботятся обо мне, меня всегда бережно защищают… Бывали лишь моменты, когда я много раз думала, как мне повезло.

— Вот как.

Все до единого бережно защищали Миё и снова и снова заботились о том, чтобы её жизнь не была нарушена. Поэтому не было ни трудностей, ни того, что её пугало.

Если говорить через силу, сегодняшнее вечернее происшествие заставило её похолодеть от страха. Когда она подумала, что тот министр и секретарь могли быть людьми Усуи, тело сковало, и дрожь не прекращалась.

И всё же даже тогда она совсем не чувствовала того одиночества, что испытывала в родном доме, и полностью позволила себе положиться на чувство безопасности от того, что рядом были Арата, прибежавший Такакура и все из Специального отряда по борьбе с аномалиями. 

Настоящего чувства опасности у неё не было. Когда она вспоминала об этом, ей становилось неловко из-за собственной слабости и ненадёжности, словно у маленького ребёнка.

— Да. Эм, тогда и я тоже… Господин, бывало ли, что работа казалась вам тяжёлой? — скрывая неловкость, задала Киёко вопрос Миё. Сразу ничего подходящего в голову не пришло, и вопрос получился похожим на тот, который задали ей самой.

«Н-но… я ведь хочу знать о господине всё…»

Пока она оправдывалась про себя, Киёко ответил удивительно просто:

— Саму службу я никогда не воспринимал как нечто тяжёлое.

— Ни разу? — переспросив, Миё вспомнила правило «по одному вопросу» и прикрыла рот обеими руками. — Ах, простите. Я задала сразу два вопроса.

Наверное, по её голосу Киёко понял, что она поникла, и с улыбкой в голосе ответил:

— Ничего. Да, ни разу. Нет, из-за военной службы, конечно, временами я чувствую немалые тяготы. Когда товарищи или подчинённые получают ранения и падают, я тоже сожалею. И всё же я никогда не думал, что это тяжкая обязанность.

— Вот как…

Киёко сказал это так легко, но Миё была уверена: боль, которую приносит его работа, и физически, и душевно должна быть ужасной. Так же, как и история об отце Годо, которую она слышала раньше. Видеть, как близкие люди один за другим падают, как они умирают, и глубина сожаления, когда не удалось их спасти.

Миё даже представить не могла, сколько боли он выдержал.

— А ты? Не жалеешь, что стала моей невестой? — был брошен ещё один вопрос.

Но ответить на него для Миё было чрезвычайно легко.

— Совсем не жалею. Сначала я тревожилась, что стала заменой младшей сестры. Но однажды и это исчезло.

— Тогда хорошо.

Голоса растворялись в ночной тишине и исчезали. Некоторое время в воздухе оставалось лишь их едва слышное дыхание.

— …

— …

Её веки начали понемногу тяжелеть. Наверное, именно поэтому. В наполовину затуманенной голове ей захотелось спросить о чём-то более глубоком.

— Господин, вы… эм…

Среди сонливости, окутывающей сознание, последние остатки разума и чувство приличия заставляли её колебаться.

— Что? — ответ прозвучал отрывисто, но в его глубине чувствовалась мягкость.

— Чувство, называемое любовью… вы когда-нибудь испытывали его? — не заметив сама как, она уже произнесла этот вопрос. Стоило один раз произнести его вслух, и странным образом она почувствовала, будто уже не может отступить и остаётся только принять это.

— …Любовь, значит.

Тихий шёпот Киёко упал в чёрную тьму и растворился. После недолгого ощущения, что он размышляет, Киёко начал говорить, словно проверяя каждое слово одно за другим. Его речь была неловкой и медленной.

— Честно говоря, я не помню, чтобы когда-либо был уверен: вот это или то — любовь, романтическое чувство. Сейчас я понимаю, что намеренно оставался нечувствительным и к чувствам, которые обращали ко мне другие, и к собственным чувствам. Что я убегал от того, чтобы смотреть им в лицо всерьёз. Поэтому — нет.

В его тоне слышалось нечто похожее на сожаление, и это оказалось неожиданным. Миё, всё ещё лежа к Киёко спиной, затаила дыхание.

Но, возможно, это было естественно. Ведь он был добрым и заботливым человеком, в котором действительно была мягкость, но вместе с тем в нём была и неловкость.

И потому это было…

— Господин, вы так защищали себя.

Это было то же самое, что делала Миё, когда жила в родном доме и старалась не показывать чувства на лице.

— Значит, так это выглядит. Хотя, думаю, я просто был несерьёзен. Но если так, то что насчёт тебя?

— Что?

Сознание Миё, уже снова начавшее погружаться в дремоту, немного всплыло.

— Ты ведь чего-то боишься? Если я ошибаюсь, тогда ничего. Но у тебя есть что-то, о чём ты тревожишься, что-то, что останавливает твои шаги вперёд, верно?

— Это…

Она поняла: он догадался.

Киёко догадался о чувствах, которые Миё не произносила вслух и не показывала наружу. И теперь он спрашивал, почему она их скрывает.

Миё не знала, как ответить.

Первой шагнула вперёд именно она. И Киёко искренне ей ответил. Поэтому уклониться и неопределённо отделаться Миё было очень неловко, но её сердце совершенно струсило и не могло сделать шаг вперёд.

— Я настолько ненадёжен?..

В этих словах едва заметно проступили холод и хрупкость. На мгновение Миё оцепенела, а затем поспешно возразила:

— Н-нет.

Она крепко сжала край футона. Неужели она заставляет его тревожиться? Она — его?

“Разве твой жених, который очень тебя любит, не будет ранен?” — в памяти внезапно всплыли слова Хадзуки.

— Это не так… Ни единого раза, даже на миг, мне не приходила в голову мысль, что господин ненадёжен.

Киёко не был ненадёжным. Скорее, ненадёжной была сама Миё. Она знала, насколько несовершенным человеком является, и потому не могла поверить.

Она понимала, что это своевольно. И что это противоречиво. Ведь Миё уже подчинилась этому безнадёжному чувству, ухватилась за место невесты Киёко и вцепилась в него. И так оказалась здесь.

Она не могла вынести того, что сделает кого-то несчастным. Поэтому, если тёплые дни навечно продолжатся такими, как сейчас, ей будет достаточно одного этого; ей не нужны чувства, вспыхивающие пламенем.

— Миё.

— Да.

За её спиной Киёко, лежавший к ней спиной, перевернулся: она почувствовала, что теперь он смотрит в её сторону. Будто притянутая этим движением, Миё тоже обернулась. Даже в темноте она ясно видела серьёзность его взгляда — настолько близко они находились друг к другу.

— Я не удовлетворюсь тем, что есть сейчас. Я хочу получить больше. Если возможно, я даже желаю всё глубже погружаться в это. И ни с кем иным, а именно с тобой.

Иными словами, разве это не означало, что Киёко хочет сердце Миё? От слишком сильного потрясения у Миё перехватило дыхание, и она лишилась слов.

— Я…

— Считаешь ли ты это, такого меня, низким? Кажется ли тебе, что я сбился с пути?

Это был вопрос, словно он видел насквозь борьбу внутри её груди. И всё же сердце Миё лишь колыхалось, как водная гладь, в которую бросили камень, и никак не могло обрести устойчивость.

— Не считаю... — опустив глаза, она кое-как ответила только это.

Вдруг белые пальцы Киёко протянулись к ней и мягко погладили Миё по щеке. Кончики пальцев, лишь нежно касавшиеся её, были тихо-тёплыми, и тепло пропитало озябшую щёку.

— Прости. Кажется, я один задал слишком много вопросов.

Извинение прозвучало растерянно и слабо. Думая, что это она заставила его говорить так, Миё не могла как следует подобрать слова. Она лишь закрыла глаза и молча покачала головой. И пока она так лежала, сознание медленно затянуло в сон.