В теплом ветерке слышится мелодия «Танко Буси» [1].

[1]. Танко Буси - народная песня, связанная с угольными шахтами. Далее Нана поëт еë припев.

Вот ведь, сегодня же на площади рядом проходит фестиваль танца Бон-одори [2].

[2]. Бон-одори - традиционный японский танец, который исполняется во время празднования Обон.

Обон - японский трëхдневный праздник поминовения усопших. Считается, что в это время года души успопших возвращаются к живым и посещают своих родных.

Выгоревшие на солнце занавески ритмично колышутся в такт музыке, будто танцуют. 

Нана стояла у окна.

Подняв глаза, она увидела белеющую полную луну, смотрящую сверху. 

— Луна взошла! Луна взошла! — напевая, она слегка пританцовывала. 

— Ах, йой-йой!

Девушка продолжала двигаться в такт. 

— Над шахтами Миикэ взошла!

Нана споткнулась о Рё, лежащего у её ног, и пошатнулась. Она заглянула в его лицо, освещенное тусклой лампочкой. Глаза закатились, изо рта шла пена. Электрический шнур, который Нана обмотала вокруг него, безжизненно свисал с шеи. Она дала ему снотворное, поэтому даже хрупкой Нане не составило труда задушить Рё. 

То ли убийство Рё сегодня было запланированным, то ли нет. Раз дала снотворное - значит, всё же запланировала. Но что будет дальше, Нана не продумывала. 

Она давно хотела убить Рё, но в то же время безумно, до боли любила его. Долгое время Нана металась между этими необъяснимыми, противоречивыми чувствами. 

Это не было той простой двойственностью, про которую говорят «любовь и ненависть — две стороны одной медали». Когда Нана ненавидела Рё, в её сердце не было ни капли любви к нему. А когда любила — плакала от счастья, что встретила его, и благодарила бога. Эти чувства, как вода и масло, не смешивались, причиняя Нане страдания. 

Вчера она готова была убить Рё от ненависти, а сегодня — съесть от любви.

Может, у неё психическое расстройство?Как-то она даже сходила к психотерапевту. Результат оказался совершенно нормальным. Но на всякий случай ей выписали снотворное.

Сегодня Рё принял то самое снотворное, которое ей выписали тогда. Прошло уже два года и она беспокоилась, подействует ли, но сработало на ура.

Два года. 

За эти два года Нана наконец освободилась от мучивших её терзаний. Её метущаяся душа постепенно полностью склонилась к ненависти. 

Ненависть победила любовь. В конце концов, любовь не побеждает. Побеждает ненависть. 

— И я копала чёрные алмазы~

«Нужно закопать…» 

Нана отошла от тела Рё и, словно в трансе, босая вышла на улицу. 

«Где-то тут должна быть лопата…»

Блуждая по саду, она услышала за живой изгородью голоса. Похоже, это была семья с детьми, направлявшаяся на фестиваль Бон-одори. Она затаила дыхание, пока они не прошли мимо. Но едва их голоса затихли, как приблизились новые. 

Не выйдет. Сегодня слишком много людей. Если копать яму в саду в такую ночь, кто-нибудь обязательно заметит. 

Хотя она почти не двигалась, Нана вся промокла от пота. Жара. Лёгкий ветерок, что ещё недавно шелестел листьями, стих, и тропическая ночь навалилась тяжёлым одеялом. 

Кажется, фестиваль Бон-одори продолжится и завтра. Значит, закопать Рё получится только послезавтра ночью. 

Она вспомнила, как сегодня утром обнаружила куриные наггетсы, забытые вчера вне холодильника, — они уже смердели. 

Нет, ждать до послезавтра — Рё тоже может разложиться. Да и если яма будет недостаточно глубокой, запах распространится по округе, и всё раскроется. Разве не часто в газетах пишут: «Тело обнаружили из-за жалоб на зловоние!»?

Если копать, то только глубоко, чтобы запах не просочился. Но если слишком глубоко — там ведь может не быть бактерий, и тогда Рё не разложится? Это тоже проблема… 

В любом случае, надо думать о сегодняшнем и завтрашнем дне. Про глубину, на которой живут бактерии, можно потом погуглить.

Но что делать сейчас… Ведь если бы она не забыла вчера те наггетсы убрать в холодильник, они бы не испортились… 

«Точно!» 

Нана открыла дверь сборного сарая в углу участка и убедившись, что лопата всё ещё стоит у входа, она шагнула внутрь. 

Строительные столбы, лягушка-талисман из аптеки, вывеска парикмахерской — всё это было хаотично свалено в кучу. Всё собрал её дед.

Он умер, когда Нана была маленькой, и его лицо в памяти стёрлось. Но она помнила, как он давал ей здесь фруктовый лёд. Руки деда с проступающими венами, достающие один эскимо из огромного морозильника — такого, что стоят в кондитерских. 

И ещё она помнила историю, которую он тогда рассказал — правду или ложь, неизвестно. 

Дед говорил, что этот промышленный морозильник достался ему от старой лавки сладостей по соседству. Хозяйка лавки, бабушка Тайэ, подавилась моти на Новый год и умерла. 

«Тайэ-сан была белокожей, прямо как моти…»

То есть, дедушка в юности был влюблён в ту старушку из лавки, а морозильник получил в память о ней. 

Нана окинула полутемный сарай оценивающим взглядом. 

Вот он. В углу, покрытый пылью, морозильник смотрел на неё пустым чёрным ртом. 

Она подошла, прикидывая размер. Если согнуть тело Рё — войдёт без проблем. 

Вопрос в другом: работает ли ещё эта рухлядь? Электричество в сарае должно быть… 

Искать розетку оказалось сложнее, чем сам морозильник. Но наконец, штекер вставлен и морозильник пробудился от долгого сна, издав низкое гудение. 

Нана сунула голову внутрь и слабый, но ощутимый холод коснулся её щёк. Отлично, работает. 

Тащить мёртвого Рё было тяжело. Разве трупы не становятся в три раза тяжелее? Никакого «облегчения после ухода души» — одна свинцовая плоть. 

Вдруг она бросила взгляд по углам комнаты.

«Может быть, Рё всё ещё наблюдает за мной...»

Ведь люди, пережившие клиническую смерть, часто рассказывают, как видели своих скорбящих родственников из угла комнаты. Если это правда — с какими чувствами он сейчас смотрит на жену, которая его убила? 

— Не ненавидь меня. Ты сам во всём виноват — сказала Нана, обращаясь не к телу, а к тому незримому Рё, который, возможно, наблюдал за ней откуда-то из комнаты. 

К счастью, пока она волокла его через двор, никто не проходил мимо дома. Густая, запущенная живая изгородь скрывала их, но риск оставался. На всякий случай она завернула Рё в простыню — теперь он выглядел как бесформенный свёрток. 

Из-за того, что перенос тела занял больше времени, чем она ожидала, морозильник к её приходу уже успел как следует охладиться. Борясь с неподатливым телом, Нана с трудом втиснула Рё внутрь. 

— Спокойной ночи — прошептала она, глядя, как он, свернувшись калачиком, напоминает теперь зародыш в чреве старого кондитерского морозильника. 

Закрыв дверь, она вышла из сарая.

Мелодия Бон-одори, не умолкавшая всё это время, теперь звучала отчётливее. Бездумно следуя за звуком, Нана вышла на улицу. С каждым шагом музыка становилась громче, к ней добавился стук барабанов. Вокруг появлялось всё больше людей. 

За поворотом аллеи перед ней внезапно вспыхнул ярко-алый свет — это сиял праздничный помост ягура [3]. Люди, словно мотыльки, слетались к этому свету, образуя хоровод. 

[3]. Ягура - традиционная деревянная башня для праздника Бон-одори, вокруг которой водят хороводы.

«Если ты действительно так хочешь —

Я решусь… Я отпущу тебя…»

Нана без раздумий шагнула в круг. 

«Верни мне мою прежнюю дочь,

Ту, что была в восемнадцать лет —

И я отпущу тебя… Ара йой-йой!»

Алый свет резал глаза. 

Нана танцевала. 

***

Веки Рё дрогнули, его руки, бьющиеся в пустоте, впились в плечи Наны.

Она вцепилась зубами в его пальцы, отрывая их от себя. Шершавые костяшки, твёрдые, как камень, скрипнули на её зубах. 

— Сдохни, сдохни, поскорее сдохни — шептала она, как заклинание. 

Ни на мгновение её хватка не ослабла. 

— Сдохни, сдохни, сдохни уже наконец — она сжала сильнее. 

***

«Луна светит в эту лачугу

На руке хозяина лёгкий румянец»

Нана продолжала танцевать, как одержимая. По её шее, спине, мягкой внутренней поверхности бёдер — тем самым местам, где всего три дня назад скользил язык Рё — теперь струился пот. 

«Я хочу чтобы меня любили

Жить в объятиях»

Что-то горячее, не пот, скатилось по её щеке. 

«Теперь я свободна. Свободна!»

Из её горла вырвался беззвучный крик восторга. 

«Уа-а-а-а!»

Густой ком, поднявшийся из низа живота, пронзил её тело, как молния, устремился в тёмное летнее небо и растворился. 

Девочка со слишком большим для её маленьких рук яблочным леденцом дёрнула мать за руку: 

— Мам, мам, смотри на ту тётю! 

Она указала леденцом на круг танцующих вокруг ягуры. В толпе образовалось неестественно пустое пространство — в самом центре бесновалась Нана. 

Она игнорировала традиционные движения танца, её дикий, неистовый пляс выделялся на фоне остальных. Многие показывали на неё пальцами и смеялись. 

— Вот это свобода, ничего не скажешь, — мать откусила кусок от леденца дочери. 

— Может, и я была бы счастливее, если бы могла вот так… 

Она мельком взглянула на своего пьяного мужа, который развалился под шатром районной ассоциации, затем взяла дочь за руку и влилась в толпу танцующих.