Силы могли менять поведение человека в общих чертах. В довесок к тому как, например, влияла на меня Искалеченная, или как ситуация Кензи сказывалась на ней самой. Курсы о паралюдях, которые я посещала или просматривала, упоминали об этом в общих чертах. По большей части, хотя и не полностью, курсы основывались на классификациях СКП: обобщённое мышление Умников, Властелины и социология, Оборотни и идентичность.

Когда умеешь летать, легко почувствовать одиночество и отстранённость. Движки в целом испытывали проблемы, когда дело касалось чувств или привязанности. Те, которые бегали, ходили, водили машину и перемещались изо дня в день по городу, так или иначе контактировали с обществом. Будучи в пути, они сотрудничали с окружающими, присматривали за ними, уделяли им внимание.

Полёт делал меня кем-то вроде знаменитости, которую повсюду возит личный шофёр. Он означал нехватку ежедневной дозы социальных взаимодействий, как хороших, так и плохих. Всего день назад, когда мы поехали к Эшли, я хотела добраться до неё по воздуху, пока все остальные едут в фургоне. Я убеждала себя, что начну помогать Эшли ещё до их приезда, но в итоге Кензи уговорила меня остаться с группой и не отбиваться от коллектива. Она была, наверное, единственным человеком в мире, который мог настолько сиять от счастья, сидя в тесноте между Крисом и твёрдым искусственным телом Светы.

А теперь я чувствовала отстранённость так же сильно, как в тот раз, когда летела над затопленным Броктон-Бей. Подо мной проплывали бесконечные автомобильные пробки, море красных стоп-сигналов среди пасмурного утра, приглушившего цвета большей части города.

Я не могла останавливаться ради каждого замеченного инцидента. Ещё больше отстранённости добавляло то, что я видела происходящие нарушения и игнорировала их, поскольку у меня были другие приоритеты или потому, что мне следовало позаботиться в первую очередь о себе и о своих делах.

Давным-давно где-то в соседней вселенной я сказала Эми, что у неё не получится стать Сыном. Примерно то же самое мне приходилось повторять самой себе в те неспокойные дни, когда родной город лежал в руинах, а отец получил травму головы.

Я летела над пробкой уже десять минут, но уличное движение было по-прежнему парализовано. Плохой знак. Обычно я бы замедлилась, порыскала бы из стороны в сторону, высматривая, нет ли пожара или хотя бы прохожих, рядом с которыми можно приземлиться, задать пару вопросов и снова взлететь. Учитывая размеры пробки и вызванного ею беспорядка, мне захотелось добраться до источника.

Включенные в тумане фары подсветили отчётливую картину: множество людей, побросавших свои автомобили, собрались в большую толпу. Некоторые машины свернули с дороги, пытаясь объехать затор через поля, но они тоже застряли, остановились из-за…

Чтобы рассмотреть, мне пришлось подлететь поближе.

Дорогу преграждала группа людей. Студентов. Это напомнило мне ситуацию, к которой мы готовились, когда строители планировали устроить протесты, только… здесь это выглядело немного безумнее. Студенты перекрыли шоссе, остановив городское движение, водители негодовали. На место уже прибыли кейпы, разграничив узкую нейтральную территорию между конфликтующими.

Когда я приблизилась к месту происшествия, крики между обеими группами перекрыли даже вой автомобильных гудков. Я выбрала для приземления такое место, где обе стороны сошлись чересчур близко. Там не было возведённых кейпами разграничивающих барьеров, питомцев Властелинов или каких-нибудь других эффектов. Толпу сдерживали люди в костюмах, которые не могли или не хотели использовать свою силу против гражданских, а полицейские слишком рассредоточились и продолжали растягиваться в попытке разогнать протестующих студентов. Однако полицейских было слишком мало, а студенты слишком упорствовали.

Какие-то машины пытались объехать пробку по бездорожью, но им преграждали путь студенты. Некоторые из этих автомобилей медленно продвигались вперёд, студенты усаживались или ложились им на капоты. Другим машинам не давали ехать сквозь толпу кейпы.

При моём приземлении кейпы, и без того готовые к бою, вздрогнули, хотя я летела как можно медленнее. Они слегка расслабились, когда я подняла здоровую руку.

Позиция была опасная, всего пара метров здесь отделяла студентов от толпы. Искалеченная легко дотянулась бы, чтобы задеть ту или иную сторону. Я не могла держать силовое поле включенным, и на мне была повседневная одежда.

Здесь было не продохнуть. Я очутилась между узкой полосой студентов, стоящих в три ряда друг за другом, локтём к локтю, и толпой из более чем ста человек, которые заслоняли обзор со всех сторон. Я не могла уследить за всеми одновременно, и не могла толком ничего расслышать, потому что протестующие и разгневанные прохожие кричали друг на друга, но ни одна из групп совершенно не собиралась слушать другую.

Во многих местах, и здесь в частности, людей сдерживали на расстоянии только костюмы кейпов и униформа полицейских. Страх и угроза неизвестного. Почти каждый присутствующий кейп выступал в роли этого неизвестного, обладающего силами или возможностями, знать о которых толпа не могла. Некоторые из водителей стояли достаточно близко, чтобы я могла дотронуться до них кончиками пальцев, если бы вытянула руку полностью. Я встала вполоборота, отвернув от них поврежденную руку, и слегка приподняв другую. Люди немного отступили. Мужчины и женщины изучали меня и прикидывали, смогут ли они проскользнуть мимо, чтобы добиться желаемого.

Туман означал влажность, а влажность означала, что я легко чувствовала ароматизаторы шампуней, мыла, ополаскивателей для рта, запахи пота и дыхания тесно прижавшихся друг к другу людей. От них даже исходило слабое тепло, как будто они настолько разогрелись, что это стало ощутимо.

Сквозь неразбериху донёсся шум. Скорее всего, вдали гаркнул мегафон, но в таком хаосе не получилось разобрать слов.

Кто-то протиснулся вплотную к ближайшему ко мне кейпу — парню в незнакомом костюме. Это придало другим смелости навалиться на нас. Но каждый кейп был наготове, и силы пришли в действие. Некоторые люди остановились, другие продолжали давить.

Я была младше других, в нарядной одежде вместо костюма и с перевязанной рукой. Оценив возможности, люди двинулись дальше, проталкиваясь вплотную. Один схватился за мою здоровую руку, второй потянулся мимо, скользнув мне рукой по груди, чтобы ухватиться за лямку бандажа. Крайне дерзкий поступок.

Не дрогнув, я использовала полёт, чтобы удержаться вертикально, и посмотрела в глаза парня. Усатый очкарик в куртке цвета хаки замешкался.

Я включила ауру, ясно давая понять, что он не прав.

И очкарик, и другой парень, отпустив меня, отступили. Остальные тоже отреагировали. Это отвлекло людей, пытавшихся протиснуться мимо кейпа, плащ которого ниспадал от запястий до земли, образуя похожее на забор ограждение, и мимо самодубликатора, каждая копия которого соединялась с соседним двойником люминесцентной нитью. Таким образом мы выиграли важный момент для передышки. Люди продолжали толкаться и напирать, но никто не пытался схватить меня или снова протиснуться мимо.

Один кейп отправил своего прислужника рысью между кейпами и забастовщиками. При его приближении люди попятились, оставляя на пути зазор в два-три метра. Неудачная попытка пробиться припугнула толпу, шум её утих ровно настолько, чтобы удалось расслышать мегафон.

— Проблема решается, — вещал незнакомый голос. — Возвращайтесь к своим машинам, иначе их уберут с дороги!

Некоторые ушли сразу, другие медлили. Наверное, по той же причине, по которой сюда пришли студенты, и из-за которой раньше бастовали бригады строителей.

— Ты в порядке? — спросил меня кто-то. Он был высоким, с широкими плечами и узкой талией. В белых доспехах, которые, казалось, преувеличивали без того размашистые плечи. На его шлеме сверху выступала такая же широкая часть с нарисованным спереди мужским лицом. Очень реалистичным, но без бровей и ресниц, с закрытыми глазами. Костюм преувеличивал пропорции и суставы, отчего кейп выглядел неладно скроенным.

Тем не менее, хорошего качества. Детали костюма были проработаны настолько искусно, что собирать его наверняка помогал мастер.

В порядке, — я отряхнула одежду. — Спасибо.

— Силы эмоций нестабильны, — добавил кейп.

— Прекрасно понимаю, — ответила я.

— В подобных ситуациях с эмоциями нужно быть осторожнее. Даже если эффект кажется тебе предельно понятным, он может всё усложнить. Разные люди могут по-разному реагировать на одно и то же чувство.

— Да. Знаю. Я выбрала нужный момент.

— Она знает, Амброзиус, — послышался женский голос.

Ах.

Я повернулась и увидела свою мать. Она стояла не более чем в пятнадцати метрах от меня, а я даже не заметила. Её костюм слегка изменился с тех пор, как я видела его в последний раз. Добавилось немного украшений на плечах, вокруг перчаток, а также эмблема на груди. Ажурный медный узор украшал швы, подчёркивая переходы в расцветке. Сквозь бреши в разбредающейся толпе прорвался неровный свет автомобильных фар, осветив диагональные линии и перекрестья, разбавляющие безупречную белизну ткани.

— Её геройский стаж втрое больше твоего, — сказала Брандиш. — Она хороший кейп.

— Втрое? — усомнился Амброзиус.

— Ну, не совсем, — она улыбнулась. — Я то и дело говорю себе, что она была героиней с рождения. Способности и костюм появились чуть позже.

— Это твоя дочь, Брандиш? — спросил дубликатор с нитями.

— Одна из них.

— Амбро, — дубликатор повернулся к здоровяку в доспехах, — её группа помогла спасти некоторые станции от портального пиздеца.

Здоровяк в доспехах повернул лепное лицо с закрытыми глазами в мою сторону. Последовала пауза, а потом он изрёк:

— Спасибо.

— Жалею, что мы не смогли сделать больше, — сказала я.

— Знакомое ощущение, — кивнул он и повернулся к Брандиш. — Мне пора идти. Присмотришь за происходящим?

— Да. Конечно, — она улыбнулась так, словно в ответ на шутку.

За её плечами были почти двадцать лет трудового стажа.

— Хорошо выглядишь, — сказала Брандиш. — Без костюма?

— Мне нужно кое-куда, — ответила я.

— Встреча с подругой в суде? — спросила она, а когда я подняла брови, добавила: — Я стараюсь уделять внимание, Виктория.

— У меня мало времени, — сказала я. — Ей нужна поддержка, и если эта история с пробками кого-то задержит, на её стороне может оказаться не так уж много людей.

— Не убегай, — она протянула руку, чтобы коснуться моей. — Поговорим минутку. Если хочешь, можем поболтать о мелочах, которые не имеют значения. Я скучаю по своей дочери.

Я вздохнула и обвела взглядом место происшествия. Сотни яростно проезжающих машин превратили заросшее сорняками поле в перепаханную грязь с вырванными под корень растениями. Поодаль студенты спорили с теми, кто говорил им, что они донесли своё послание и незачем больше тут стоять.

— А ты в костюме, — заметила я. — Обновлённом.

— Решила себя побаловать, — сказала она. — Вскоре после того, как я начала работать, увидела статью о беженцах и о том, что дети теряются при переселении. Я восприняла её близко к сердцу. Из-за случившегося с тётей Сарой и со мной. Потому что я, в некотором смысле, потеряла при переселении собственных детей.

Сменив позу, я бросила на маму предупреждающий взгляд.

— Не волнуйся, я буду вести себя хорошо. Я не присоединилась ни к одной из команд, но у меня есть связи. В свободное от работы время я выхожу в костюме и помогаю по мере сил. А работаю сейчас только на полставки, четыре дня в неделю.

— Что случилось с пропавшими детьми беженцев?

— Боюсь, это не та кейповская работа, в которой я хороша. Я договорилась с несколькими кейпами о дежурстве в их районах, чтобы они могли подробнее расследовать пропажи. Они сообщают мне последние новости, а я стараюсь отслеживать и собирать информацию.

— В этом ты как раз хороша.

Мать улыбнулась. Она дотронулась до моей перевязи:

— Тебя ранили.

— Вмешался нейтрализатор сил.

— Разумеется, — ответила она с той же улыбкой, которой ранее одарила Амброзиуса.

Здесь, в костюме, она куда больше походила на саму себя.

— Ты хорошо поработала, Виктория, когда успешно справилась на станции Фенуэй и сообщила о других станциях. Нас так всё это ошеломило, что мы до сих пор не пришли в себя. Тем не менее, пока люди привыкают к случившемуся, я пытаюсь рассказать им, какую роль сыграла ты и твоя команда, чтобы снизить ущерб.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Ты выбралась нормально?

— Некоторые из моих коллег задержались допоздна. Вот одна из причин, по которой я работаю полдня. Мы соберёмся с силами и наладим дела, но это займёт как минимум неделю или две.

Я кивнула.

— А у тебя, Виктория, всё хорошо? — спросила она. — У твоей команды?

— Более или менее. На самом деле мы не команда. Наши пути по большей части расходятся.

— Двух твоих друзей ждёт суд. Остальные тоже придут? Снова усядетесь вместе?

— Да. Наверное. Их будет судить кто-то из твоих коллег?

— В последнее время я скорее законодатель, чем судья. Но нет, я совершенно уверена, что никто из лично мне знакомых судить не будет. Но я клоню к другому. Для команды, у которой настолько разные пути, вы, кажется, слишком часто движетесь в одинаковом направлении.

Я картинно скрестила руки на груди, зацепившись большим пальцем за перевязь. Мой хмурый взгляд соответствовал позе.

— Виктория, я не знаю причин распада группы и не собираюсь совать нос в чужие дела, но у меня сложилось впечатление, что вы хотите остаться вместе. Нам нужны герои, особенно те, которые работают сообща. Правда.

Класс. Материнские наставления.

— И не закатывай мне тут глаза, Виктория.

— Я не закатывала.

— Но собиралась. Я права? Есть ли в группе некое притяжение, которое удерживает вас вместе?

— В какой-то степени, — сказала я.

— Большинство групп естественным образом распадаются, даже несмотря на их старания оставаться вместе. А ваша группа «в какой-то степени» остаётся целой, несмотря на усилия, прилагаемые, чтобы развалиться. Такие связи или узы — редкость. Это то, чего мне не хватало изо дня в день последние четыре года.

Я кивнула.

— Могу тебе сказать, что та Виктория, с которой у меня был разговор на повышенных тонах несколько недель назад, сейчас не задержалась бы среди этой толпы.

— Не очень-то большой прогресс, — ответила я.

— Однако я его заметила. Намного лучше делать два шага вперёд и один назад, чем стоять на месте. Я знаю тебя, и думаю, что в глубине души ты знаешь, как поступить, чтобы взлететь по-настоящему.

— К слову о взлётах, — сказала я и увидела, как изменилась её улыбка. — Мне пора. Не хочу, чтобы к ней опоздали все. Материнская напутственная речь была… милая.

— «Милая» меня устроит. Я привыкла работать с недомолвками, знаешь ли.

— Была милая, — подчеркнула я слово «была». — Просто трудно подобрать нужные выражения.

Формулировки и правда давались мне с трудом, наша беседа походила на прогулку по лезвию бритвы. Мать проверяла меня, прощупывала почву. Я понятия не имела, преднамеренно или нет. У меня не было уверенности, что следующий наш разговор пройдёт настолько же… безобидно?

— Ты сильная, превосходная, способная и красивая, Виктория. Ты знаешь, что ты хочешь и что тебе нужно. Но ты удерживаешь себя от этого по причинам, которыми со мной не поделилась, или же поделилась, но я, видимо, не смогла их понять.

— Это выходит за рамки напутственной речи и переходит в сферу критики.

— Позаботься о своей команде, Виктория. Только… позаботься и о себе тоже, ты этого заслуживаешь. Работай над тем, чтобы команда продолжала приносить пользу, и не повторяй моих ошибок.

Моя мама… признаёт ошибки?

— Не позволяй всему этому отвлекать или подавлять тебя и то, на чём ты хочешь сосредоточиться. Могу сказать, что это приводит к несчастью и сожалению. Хорошо? Будучи командой, не игнорируйте то, что вам нужно и к чему вы стремитесь. И ты сама не упускай из виду то, что важно для тебя. Обещаешь мне?

— На самом деле мы не команда, — я оторвалась от земли, потому что реально спешила.

— Как скажешь. Тем не менее, позаботься о себе, расставь приоритеты. Обещаешь? — её тон стал резче.

— Конечно. Обещаю, — ответила я.