Это можно было исправить. Все не так плохо, как могло бы быть.

Что ей следовало сказать?

У неё защемило сердце. Произошедшее беспокоило её, потому что родители были глупыми и недальновидными. Это грозило всё испортить.

Это и то, что они сделали с едой.

Ей нужно было успокоиться. Расстройство только всё ухудшит. Она была зла, даже в ярости, но хотя ярость осталась за дверью, отделявшей её от тупых идиотов родителей, внутри залегло чересчур знакомое уродливое чувство, от которого тоже было не легче.

— Кензи, — позвала Виктория позади неё.

Кензи обернулась. Виктория держалась поодаль, у двери мастерской, а Кензи стояла посреди помещения.

Это можно было исправить.

— Что происходит? — спросила Виктория таким нежным и заботливым голосом, что злость с появившейся ниоткуда болью обострились.

— Я могу объяснить.

— Хорошо. Только перед тем, как ты это сделаешь, я должна спросить… ты в порядке? — задала вопрос Виктория.

Кензи улыбнулась и кивнула.

Виктория была угрозой. Не враждебной угрозой, но проблемой, опасностью. Если она уже поговорила с другими и при этом сказала что-то не то, всё могло вырваться из-под контроля.

— А они в порядке? — спросила Виктория. Она положила руку на дверную ручку и приоткрыла дверь.

Мама и папа всё ещё сидели за столом, Кензи увидела их лишь мельком. Телефон словно жёг карман изнутри, обещая показать их ближе и отчётливее. Она слишком привыкла в него заглядывать и оттого с трудом убедила себя, что прямо сейчас в этом нет необходимости.

Теперь, когда ущерб был нанесён, они не имели значения.

Для начала требовалось решить осложнение с Викторией, которое создали родителями.

— Они в порядке? — снова спросила Виктория.

— Очень лёгкий вопрос с трудным ответом, — сказала Кензи.

Виктория не шелохнулась.

— Они не пострадают или типа того, с ними и так полный порядок, — уточнила Кензи. Её сердце бешено колотилось. — Но, эм, если бы я пустилась в объяснения, то начала бы с того, что не в порядке они сами. Как-то раз я, ну, говорила с Джессикой и сказала, что они плохие люди. Не в том смысле, что они поступают плохо. Потому что, блин, они поступают… Скорее, у них плохо получается быть людьми. Однажды я сказала это миссис Ямаде, и она согласилась.

— Плохо получается быть людьми? Как?

— Наверное, в них чего-то не хватает. Совсем как у меня, только по-другому. Ну…

Кензи инстинктивно хотелось за чем-нибудь потянуться. Это можно было исправить, но исправление не произошло бы само по себе. Дела, оставленные без присмотра, шли наперекосяк, и одна проблема превращалась в сто миллионов проблем.

Для исправления требовались инструменты. У неё было много инструментов. Этого было достаточно, чтобы изучение возможностей привело её мысли в беспорядок. Какую выбрать камеру? Какую перспективу или образы? Какие данные? В какой комбинации свести их воедино, чтоб снова относительно всё уладить?

— Я на твоей стороне, — произнесла Виктория. Это заявление прервало размышления Кензи.

— Знаю, — отозвалась Кензи. — Я бы тебя не позвала, если бы это было не так.

— Может быть, стоит отвлечься? Прогулка поможет?

Кензи покачала головой. Мастерская принадлежала ей. Рядом были её инструменты, и это придавало ей чувство большей безопасности.

Инструменты.

Кензи сунула руку в карман. Виктория отступила от двери на открытое пространство. Она делала так всякий раз, когда готовилась применить своё хлипкое силовое поле.

Она была напугана и сбита с толку, что выглядело абсолютно, стопроцентно нормально. Кензи как никто другой знала, что её родители могут быть жуткими, и что всё происходящее может показаться странным.

— Всё в порядке, — успокоила Кензи. — Ничего плохого. Это карточки.

— Карточки?

Кензи вытащила из кармана футляр. Когда-то в нём лежал дешёвый набор для шитья, но по размеру он идеально подошёл под три карты памяти, уместившиеся на поролоновой подложке.

— Ты брала это с собой сегодня.

— Ага, — Кензи протянула его Виктории, одарив своей лучшей ободряющей улыбкой. — Держи.

Виктория взяла прозрачный футляр с тремя длинными карточками внутри.

— Для дневника?

Кензи кивнула.

— На них нет пометок.

— Это потому, что я знаю, как там всё происходит, — ответила Кензи.

⊙

Карандаш царапал по бумаге. В наушниках играла музыка, а по крошечному телевизору на углу стола шло шоу, которое наверняка предназначалось для детей постарше. Там были драки и насилие, поэтому она старалась не обращать внимания.

«Люби меня, люби меня, ты хочешь ведь любить меня…» — гремела музыка в наушниках. Одноклассницы недавно обсуждали эту весёлую и попсовую мелодию. Ей нравилось слишком много всего, поэтому она ориентировалась на такие разговоры, выбирая, что бы послушать. На тот случай, если представится возможность поговорить об этом с девочками.

Песня была хорошей. Обычно она начала бы подпевать, но сейчас ей было не до того.

Числа обеспечивали безопасность. Она черкнула карандашом по бумаге, завершая очередную задачу с длинными дробями, и перешла к следующей, потому что за этим занятием она никому не докучала, и практически могла игнорировать ощущения в животе.

До неё донёсся запах ужина.

Когда наставала пора идти за стол, было труднее не доставлять проблем и не путаться под ногами.

Зажав язык между губами, она коснулась бумаги карандашом. «Семёрка не влезет в единицу, но зато поместится в четырнадцать…» — считала она, подняв глаза к потолку. Она покачивала головой в такт музыке, однако не обращала внимания на слова.

Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Семёрка помещалась в четырнадцать дважды.

Дверь в её комнату открылась. Папа заглянул и что-то сказал, поэтому она поспешила снять наушники, обхватив их ладонями и прикрыв пальцами те места, откуда исходил звук.

Папа выглядел раздражённым.

— Ужин будет через несколько минут, — сказал он.

Девочка кивнула.

— Делаешь домашнее задание?

Она снова кивнула.

Папа вошёл в комнату, и она опустила глаза, пододвинув книгу на столе.

— Деление. Нужно ли мне проверять твою работу?

Она покачала головой.

— Говори вслух, Канзи. У тебя есть голос. Пользуйся им.

— Нет. Я уже сделала домашнее задание на сегодня. Я решала примеры из следующих частей учебника.

— Вымой руки и готовься к ужину.

Девочка кивнула.

Отец направился обратно на кухню, следом за ним тянулась струя едкого сигаретного дыма. Но даже она пахла лучше, чем ужин.

Ещё больше дурных предчувствий скрутили живот.

Канзи вырвала листок из блокнота, открыла папку и вставила листок в конец. Проще всего было оставаться в своей комнате и вести себя тихо, а ещё лучше решать домашку, потому что не так-то просто жаловаться кому-нибудь на дочь за то, что она делает свою домашнюю работу. Но заданий не хватало, чтобы растянуть их на весь день и вечер после школы, поэтому Канзи начала решать примеры, которые ещё не проходила. По большей части они были скучными или непонятными, но через некоторое время Канзи устроила из этого игру. Она надеялась, что успеет закончить весь учебник математики третьего класса до Рождества.

Папка закрыта. Учебники собраны в школьный портфель на завтра. Канзи выключила музыку и телевизор, затем погасила свет в комнате.

В ванной никого не было, всё спокойно. Она закрыла дверь и заперла её. Достала из шкафчика металлическую плетёную корзину и выложила оттуда полотенца рядом с раковиной, после чего поставила корзинку на пол ванной вверх дном в качестве табурета-подставки. Так ей хватило роста, чтобы дотянуться до кранов. Сделать это было сложнее с тех пор, как мама и папа установили новую раковину.

Закатать рукава, руки тщательно вымыть и высушить, раскатать рукава. Отряхнуть корзину от пыли, сложить в неё полотенца и поставить обратно в шкаф.

Затем, чтобы хоть как-нибудь оттянуть ужин, Канзи устроила в ванной, как это называла мама, «беглый осмотр». Заметив блеск капель воды на ободке раковины, она поспешила к корзине, взяла полотенце для рук и промокнула влагу. Затем сложила полотенце и убрала его обратно в корзину.

Наморщив нос, она прошла по коридору мимо кухни и свернула за угол гостиной в столовую. Она старалась не попадаться никому на глаза.

Стол был рассчитан на шестерых, мама гордилась этим, когда выбирала его. Он был старинным, блестящим и красивым. Но за этим очень большим столом сидело всего трое. Папин стул был на одном конце, мамин — на другом, а стул Канзи стоял посередине. Оба родителя сидели по разные стороны от неё, так что девочке приходилось крутить головой, чтобы их увидеть. Она заняла своё место. Пальцы ухватились за край юбки, теребя складки.

— Куриный гратен со сливочным пармезаном, — объявила мама, ставя тарелку.

Несмотря на все свои усилия, Канзи не смогла удержаться и сморщила нос, окинув блюдо самым сомневающимся взглядом. Оно походило на рвоту с корочкой сверху.

И даже пахло как рвота с корочкой сверху.

Канзи таращилась на него, пока мама ставила тарелку для папы, для себя, ходила на кухню, чтобы что-то взять.

— Ешь, — сказал папа.

Она взяла нож с вилкой и зажала их в кулачке, ожидая возвращения мамы.

— Ешь, пока горячее, — сказала, усаживаясь, мама. Она начала разливать напитки, в то время как Канзи принялась за свой ужин.

Блюдо походило на то, как если бы начос перепекли в микроволновке и сыр вскипел, а затем затвердел. Разница была в том, что перепеченные начос Канзи хотя бы могла съесть. Обеденный нож отказывался разрезать твёрдую корочку. Надавливание на твердую часть привело к тому, что жидкая масса внутри потекла на тарелку прямо перед подбородком Канзи, а запах стал ещё хуже.

Папе тоже с трудом удавалось разрезать еду. Канзи открыла рот, чтобы что-то сказать, но от запаха и чувства, скручивавшего её живот в течение последнего часа, возникло тошнотворное ощущение. Она кое-как сдержалась, чтобы не блевануть по-настоящему.

— Буэ, — звук сдержать не получилось.

Мамин стул заскрежетал по полу. Канзи втянула голову в плечи, стараясь дышать как можно реже.

— Я очень старалась над ужином, — сказала мама. Одна рука покоилась на спинке стула Канзи, другая — на столе рядом с тарелкой.

— Просто ешь, Канзи, — произнес ее отец. — Тебе не обязательно съесть все целиком, просто поешь.

— А мне бы хотелось, чтобы она съела всё, — настаивала мать. — Я часами вкалывала на кухне в надежде, что моя дочь будет признательна за мою работу.

— Хорошо, Ирен.

Канзи схватила столовые приборы. Она предприняла новую попытку разрезать свою еду. Нож соскользнул и со скрежетом прошёлся по тарелке. Девочка испугалась настолько, что выронила приборы. Нож со звоном упал на тарелку, в то время как вилка очутилась на полу.

— Никакой благодарности.

— Прошу прощения, — сказала Канзи маме.

— Мы даем тебе всё. Хорошую одежду, вкусную еду, парикмахера, хороший большой дом, а от тебя никакой благодарности.

Канзи посмотрела на папу в надежде на помощь.

— Слушайся маму. Нам нужно, чтобы ты старалась лучше, когда дело касается таких вещей.

Канзи отодвинула стул назад, чтобы можно было наклониться и поднять вилку с пола. Мама помешала ей, с силой придвинув стул обратно к столу.

— Ты куда пошла? Что тебе только что сказал папа, Канзи?

Она застыла.

— Он сказал, что тебе нужно постараться, а твоей первой мыслью было встать из-за стола?

Она просто хотела поднять свою вилку. И всё.

Её загнали в угол. Она не могла ничего сказать или сделать, когда мама становилась такой. Оставалось только слушать.

— Ешь ужин, который я приготовила для тебя, — сказала ее мама, и тон ее был угрожающим.

У нее не было вилки, чтобы есть. Она не могла разрезать еду и сомневалась, что заставит себя съесть это, даже если всё-таки разрежет.

Она…

Мамина рука легла ей на затылок. Лицо с силой опустилось в тарелку, в сливочное куриное что-то там.

— Ирен, мы договорились, что не будем наказывать её физически.

Хватка на затылке Канзи усилилась.

— Что ты хочешь чтобы я сделала, Джулиен? Этот ужин был недешёвым и непростым.

— Я знаю, — сказал он.

Плечи Канзи сжались ещё сильнее, и она шумно выдохнула, выдох ненадолго образовал углубление в жидкой подливе на дне тарелки.

— Моя мать никогда не готовила для меня, — сказала мама. — У нас была домработница. Я была бы рада — очень рада — если бы моя мама приложила такие усилия!

На втором «рада» её рука шевельнулась, двигая лицо Канзи, отчего оно съехало к ободку тарелки, заставляя дальний край блюда приподняться. Еда расползлась.

— Неблагодарная.

Ещё одно движение, лицо скользнуло по гладкой тарелке. Ещё одно нажатие на ободок тарелки, которое заставляет противоположный край подняться.

На этот раз, однако, он опустился резко, ударившись о стол. Тарелка треснула, и Канзи почувствовала острую боль на одной стороне лица.

Мама отпустила её.

— Я не могу. Я просто не могу! Я не могу! — заявила мать.

— Всё в порядке. Тарелки можно заменить. Если она не хочет есть блюдо горячим, она может съесть его холодным.

— Я старалась над ним не для того, чтобы его ели холодным, Джулиен! Какой смысл знакомить нашу дочь с различными кухнями, если она собирается вот так швырнуть это нам в лицо?

Лицо Канзи болело. Она подняла голову с разбитой тарелки и посмотрела вниз с недоумением, потому что блюдо изменилось. Дело было не только в том, что тарелка разбилась, и под ней проглядывала салфетка. Блюдо ранее было бежево-желто-коричневым, а теперь по нему пробегала алая жидкость.

— О боже, Джулиен, — сказала мать. — Она запачкает кровью весь стол.

Канзи вздрогнула, когда заскрипел папин стул. Мама плюхнулась на своё место, а отец подошёл. Резким движением он повернул лицо Канзи так, чтобы разглядеть получше. Её салфеткой он вытер то, что, по мнению Канзи, было худшим из этой рвото-пищи. Когда он убрал салфетку, та была малиновой, что заставило сердце подпрыгнуть в груди.

У неё никогда раньше не текла кровь. Изредка её хватали достаточно сильно, чтобы оставались синяки, но в основном на неё просто кричали.

— Позаботься об этом, — сказала мама.

— Просто смотрю, насколько глубок порез.

Мать Канзи приступила к попыткам разрезать еду на своей тарелке. Она сдалась и так сильно швырнула нож с вилкой, что они пролетели треть стола.

— Если собираешься смотреть, делай это не за обеденным столом.

— Прижми рукой вот здесь, — сказал он, передвигая ладонь Канзи на нужное место. Девочка послушалась и почувствовала укол боли на своей скуле.

Твёрдой рукой он схватил дочь за ладонь и повёл в ванную через гостиную и коридор.

— Я не знаю, Джулиен, — произнесла мать из коридора. — Я не знаю, что мы должны делать.

— Не знаю насчет тебя, — произнёс он достаточно громко, чтобы мама услышала, — но от её выходок и этого бардака у меня совсем пропал аппетит.

— Да, — согласилась мать Канзи.

— Давай отвлечёмся. Я отведу тебя в «Чудака», поедим бургеры и шейк, как в старые времена.

Глаза Канзи расширились. «Чудак» был заведением с лучшими бургерами. А ещё там продавали шарики мороженого, которые были любимым лакомством Канзи.

— А ты останешься, — сказал он строгим и тихим, только для Канзи, голосом.

Услышав это, она почувствовала что-то вроде возмущения в груди. Остаться?

— Ты только спровоцируешь её, если будешь там, и вообще, сегодня вечером ты могла бы вести себя лучше.

Возмущение стихло примерно наполовину от прежнего, к нему добавились смущение и сдавленное чувство вины.

— Прижми вот тут, — отец приложил комок белого бинта к больному месту. — Держи его, пока кровь не остановится. А потом я хочу, чтобы ты навела порядок и отправилась спать.

Она не осмелилась перечить. Сердце бешено колотилось, ярко-алая кровь, которая то и дело попадалась на глаза в разных местах, поразила её до глубины души. Сегодняшний вечер походил на один из тех, когда у неё ничего не получалось сделать правильно.

Она только кивнула.

Джулиен тяжело вздохнул и вернулся в коридор.

Канзи с прижатой к скуле повязкой осталась неподвижно сидеть на крышке унитаза. Замершая, безвредная, тихая, она сидела до тех пор, пока не хлопнула дверь.

Если они вернутся и увидят беспорядок, то снова могут разозлиться.

Прижав одну руку к повязке, она начала уборку. Когда она убрала тарелку и начала вытирать со стола, от запаха ужина снова начались рвотные позывы. Поэтому она схватила одно из полотенец у духовки, взяла его так, чтобы оно прижималось к повязке, и прикрыла рот с носом, чтобы запах не был таким сильным.

Дело шло медленно, но она смогла убрать со стола, придерживая бинт и полотенце на месте одной рукой. Собрав всю еду в пластиковый контейнер, Канзи поставила его в холодильник. Она вымыла кастрюли и миски так хорошо, как только могла, учитывая, что еда присохла.

От звука проехавшей за окном машины она замерла, застыла в тревоге.

Не они. Канзи продолжила. Всё получилось убрать, но мыть посуду в раковине было трудно. Канзи отнесла её в ванную комнату, чтобы помыть горячей водой из насадки для душа. Это сработало, даже несмотря на то, что потребовалось много бегать от кухни к ванной.

Всё вымытое отправлялось на сушилку. Но Канзи понимала, что вымыть предстоит ещё много. Ей уже приходилось заниматься подобным, но в те разы было не так грязно и воняло в сто раз меньше.

Во время очередной пробежки до ванной Канзи замерла и уставилась на дорожку из точек на полу. Осмотрев себя, она увидела, что даже несмотря на прижатое полотенце с бинтом кровь стекает по руке до сгиба и капает с локтя. Часть капель попала на одежду.

Кровь была страшной… смотреть на неё было едва ли не хуже, чем на ужин.

Канзи заставила себя всё исправить. Она достала влажные полотенца из корзины в ванной. Кровь не столько впитывалась, сколько размазывалась, и все больше капель падало вниз. Чтобы остановить их, Канзи взяла новое полотенце.

Ей казалось, будто она тонет. Сначала её загнали в угол, а теперь топили.

Она убрала всё, как могла, сердце бешено колотилось, голова шла кругом. После этого Канзи пошла в свою комнату, чтобы подготовиться ко сну.

Она переоделась в пижаму с утками, прошлась по волосам расчёской по двадцать раз с каждой стороны и вернулась в постель, выключив свет и плотно укутавшись в одеяло.

В доме было тихо. Единственными звуками были необъяснимые скрипы и скрежеты самого дома, капание воды в одной из раковин.

Сердце по-прежнему колотилось. Лицо всё так же болело, даже когда Канзи с силой прижимала к нему полотенце.

Уснуть никак не получалось. Обычно она ложилась спать в девять, а сейчас, судя по настенным часам, было только восемь. Она смотрела на стрелки часов.

Когда часы приблизились к девяти, раздался очередной звук машины. Она напряглась.

На сей раз машина въехала на подъездную дорожку. Это были они.

Сердцебиение участилось. Парализованная страхом она плотнее натянула одеяло и закрыла глаза. Вот бы ей притвориться спящей…

Голос матери звучал слабо. Что-то насчёт грязи на полу.

Громкость нарастала, будто обнаруживалась одна вещь за другой, и каждая из них ухудшала ситуацию. Каждый возглас заставлял Канзи всё крепче и крепче сжиматься в комочек.

— Полотенца! — голос матери раздался не так уж далеко. Ванная находилась всего в нескольких шагах от двери спальни Канзи.

Дверь открылась, там был папа, и когда Канзи зажмурилась, притворяясь, что глаза закрыты, он даже не пытался выглядеть нормальным. С холодным и пугающим лицом он направился прямиком к ней.

Отец схватил её за руку с такой силой, что остался синяк, и вытащил из постели, пускай и не убаюкивающей, но хотя бы тёплой и безопасной, и потащил в коридор, в шум и безумие.

⊙

Кензи перевела взгляд с застывшей сцены на Викторию.

— Вот такие они, — сказала девочка. — Может, некоторые мелочи я воспроизвела неточно.

— Мне так жаль, что тебе пришлось с этим столкнуться.

— Разве не забавно? — Кензи улыбнулась. — Обычно мы получаем силы, когда происходит что-то подобное, но даже тут у меня не получилось по-нормальному.

— Ты не сделала ничего плохого, — сказала Виктория. — Ты такого не заслуживаешь.

— Нет, наверное, — покачала головой Кензи. — Не в полной мере.

— А остальные знают об этом? Ты рассказывала миссис Ямаде?

Кензи набрала в грудь воздуха, затем вздохнула.

— И да, и нет.

— Что относится к «да», а что к «нет»?

— Они знают, какими были мои родители, только не видели эти дневниковые диорамы, ты первая. Зато я рассказывала им эти истории. После этого Эшли стала со мной обходительнее. Я сказала ребятам, что сейчас дела получше, потому что у меня есть силы, и мои родители боятся. Думаю, так оно и есть.

— У меня такое чувство, будто ты рассказываешь людям много такого, что является правдой лишь технически.

— Трудно говорить чистую правду, особенно всё время, — сказала Кензи. — Иногда приятно притвориться, что всё лучше, чем на самом деле, понимаешь?

— Ага. Понимаю.

Поколебавшись, Кензи потянулась к своей заколке с сердечками.

— Я никому этого не показывала, кроме миссис Ямады и ещё нескольких человек, которым пришлось увидеть это по случаю.

Она дважды постучала по заколке. С тихим звоном изображение сменилось. Проекция на лице Кензи исчезла. Виктория подошла и наклонилась.

— Кензи…

Кензи пожала плечами.

— Честное слово, надеюсь, ты не обидишься, если я такое скажу, но шрам еле видно.

Проекции больше не было. Единственная цель заколки заключалась в наложении маскировки на небольшую область лица Кензи. Подняв ладонь к скуле, девочка нащупала желобок. Он был пару сантиметров длиной.

— Я бы не заметила, если бы ты мне не показала, — произнесла Виктория.

— А я замечаю, — ответила Кензи.

— Ладно. Поступай по-своему, но хочу, чтобы ты знала: я совсем не думаю, что это плохо.

Опустив голову, Кензи возилась с пультом от дневника.

— Раньше, когда ты отключала свои устройства, там вроде бы ничего не было.

— Я стояла вполоборота, поэтому ты видела только половину моего лица. Мне не хотелось, чтобы ты заметила шрам и изменила бы отношение ко мне.

— Я бы не стала.

— Теперь я это знаю. А тогда не была уверена.

— Ладно, — Виктория сделала паузу. — Что произошло с твоими родителями между тем временем и нынешним? Можно узнать?

— Много чего произошло, — сказала Кензи. — Давай я тебе покажу? Там куча всего.

— Можешь показать.

Кензи нажала кнопки на пульте дистанционного управления, и визуальный дневник переключился на следующую сцену.

Школа.

⊙

Мальчики продолжали болтать между собой, они поглядывали в её сторону и смеялись.

Пару раз они уже подсылали кого-нибудь, чтобы поговорить с ней и расспросить. В первый раз она их проигнорировала. Во второй дала заведомо неверный ответ, который, по-видимому, их только раззадорил.

Обед почти закончился, но Канзи не знала, что делать. Множество других детей вели себя так, будто школа — отстой, упс, то есть ужасная. Даже в телепередачах её изображали такой. Но нет. Школа ей нравилась.

Кроме тех случаев, когда донимали мальчики.

Только не это. С мальчиками заговорила Джанеша, а куда она, туда и другие девочки.

Отстойно. Потому что Джанеша была супер стильная, в новой одежде каждую неделю, а Эмили была очень-очень хорошенькая с супер чёрной кожей. Не просто коричневой, а такой чёрной, что выглядела нереально. Она дополняла свой образ ярко-синими подтяжками, её мама разрешала ей краситься, и она всегда выглядела чертовски потрясающе, даже несмотря на то, что её одежда порой выглядела обыденно.

Канзи хотелось бы подружиться с ними, но вместо этого они общались с мальчиками, время от времени со смехом оглядываясь на неё.

Она сильно устала, лицо до сих пор болело при касаниях, рука ныла в том месте, где её схватил папа, и она была голодна, потому что ни мама, ни папа не приготовили ей завтрак перед отправкой в школу. Они по-прежнему злились на неё.

Канзи хотела, чтобы всё это поскорее закончилось, но в то же время ей не хотелось, чтобы учёба заканчивалась, потому что после школы придётся возвращаться домой.

На этот раз группа ребят подослала младшую сестру Эмили.

— Кензи, да? — спросила маленькая девочка. Она совсем недавно закончила детский сад, в её волосы через равные промежутки были вплетены бусины ярких основных цветов.

Кензи кивнула.

— А ты Лиззи?

— Лиз. Хм. Что случилось с твоим лицом?

Канзи заставила себя улыбнуться.

— Медведь.

— Медведь? — маленькая девочка смотрела с недоверием.

— Мама с папой сказали мне пойти вынести мусор, и когда я вышла, на улице был медведь, который рылся в мусорных баках. Бам, хрясь, меня задело! Я убежала и спряталась внутри.

— А Леону ты сказала, что это был убийца с топором.

— Потому что он вряд ли поверил бы мне насчет медведя.

— Но в городе нет никаких медведей.

— Вот именно, — сказала Кензи.

Маленькая девочка выглядела озадаченной. Она повернулась, чтобы пойти доложить остальным.

— Лиз, — окликнула Канзи. — Мне очень нравятся твои волосы.

Лиз странно посмотрела на неё.

— Вы с сестрой всегда супер стильные и крутые. Просто хочу, чтобы ты это знала.

— Ты странная.

Если раньше Лиз просто шла обратно к остальным, то теперь побежала поскорее.

Сегодняшний день выдался отстойным. Очень, очень отстойным.

Пока Лиз возвращалась к группе, учительница позвала всех на дневной урок. Канзи присоединилась к толпе, заходящей в здание.

Лиз подошла к остальным, наступила пауза.

Затем раздался смех. Было много вещей, которые Канзи не удавалось понять. Например, как завести друзей, или как вести себя с мамой. Или даже почему, когда она говорит что-то приятное, её называют странной. Но, по крайней мере, это она поняла. Канзи могла отличить людей, смеющихся над ней, а не вместе с ней.

Она подняла ладонь к скуле, прикрывая прямоугольник пластыря, опустила голову и побрела вдоль стены, чтобы никто не шёл слева от неё.

Она вела себя так всё утро, поэтому никто из учителей ничего не заметил, но на входе в класс её поведение привлекло внимание миссис Джонсон. Прежде чем девочка успела прошмыгнуть за парту, учительница пару раз постучала пальцем по голове Канзи и указала на коридор.

Пришлось подождать в холле.

— Всем сидеть тихо! Я сейчас приду! — приказала миссис Джонсон.

Дверь закрылась.

— Канзи, милая, — сказала миссис Джонсон, — что случилось с твоим лицом?

Этот вопрос ей задали в четвёртый раз. Канзи попыталась подобрать слова наподобие тех шуток, которые рассказывала другим детям. Подыскать ложь во спасение, которую приходилось придумывать, когда ей ставили синяки, или когда она была очень уставшей и дёрганой, или когда она, будучи лучшей ученицей, приходила без домашней работы, потому что у неё не было возможности сделать задания дома.

Не обязательно даже было придумывать убедительную ложь. Канзи могла рассказать учительнице всё, что угодно, даже историю о медведе. Потому что учителя старались не слишком на неё давить, к тому же им приходилось заботиться и об остальных детях. Они бы выслушали её и продолжили рабочий день. Тогда и Канзи смогла бы вернуться к своим делам, и всё прошло бы как обычно.

Даже история про убийцу с топором сгодилась бы.

Наверное, она могла бы придумать даже более глупую историю. Про глупое животное, вроде слона. И про нелепое оружие, например… игру в дротик на газоне. Она могла бы рассказать об этом миссис Джонсон и рассмеяться, а миссис Джонсон закатила бы глаза и с улыбкой на лице отвела бы её обратно в класс.

Но все слова покинули Канзи, и вместо этого она разрыдалась.

⊙

Стул был слишком большим, а одеяло колючим. Из того сорта шерсти, который использовали для мытья посуды. Тёплое, но неприятное. Кто-то ранее дал ей свою куртку с блестящим значком на груди, и та неловко сбилась у неё за спиной. Она бы наклонилась вперёд, чтобы попытаться поправить куртку или надеть заново, но тогда одеяло у неё на коленях могло упасть на пол.

Ей пришлось много говорить, иногда рассказывая одну и ту же историю снова и снова, пока её не начинала бесить притворная забывчивость собеседников. Потом она дошла до того, что начала задрёмывать, и её оставили в покое. Проблема была в том, что она начала дремать, но не уснула до конца. Теперь она просто устало сидела в полусне без возможности заснуть полноценно.

Вокруг толпились взрослые, и каждый раз, когда приходил кто-нибудь ещё, Канзи нервничала, что это могут быть её родители, и что у неё будут неприятности.

Когда появился супергерой, она подумала, что это сон, потому что она наполовину спала и потому что это был человек с крыльями. Вшитые в его сине-красный костюм крылья простирались от запястий до лодыжек. Вдобавок на нём была необычная накидка и повязка на голове, соединённая с маской.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила она.

— Можно мне присесть? — спросил он.

Канзи яростно и резко кивнула.

Герой сел рядом. Канзи сменила позу, скорчила гримасу, и он, видимо, заметил. Герой помог ей с курткой на пояснице, а затем взял одеяло, заново сложил и накинул ей на колени так, чтобы большая его часть не валялась на полу.

— Перекусим? — предложил он и выложил россыпь угощений, которые наверняка взял из торгового автомата.

Канзи потрогала, а затем взяла пакетик с крендельками в шоколадной глазури.

— Я Аэробат, — представился он.

— Я Канзи, — она открыла пакетик.

— Знаешь, супергерои вроде меня выходят в костюмах каждую ночь. В основном мы пытаемся помочь людям, попавшим в беду. В том числе мы посещаем полицейские участки, вроде этого, или отправляемся в больницы.

— Я не настолько важная, — сказала Канзи.

— Никогда не знаешь наверняка, — ответил он. — Можно мне попробовать?

Канзи протянула ему пакет. Аэробат взял крендель в шоколаде.

— М-м, неплохо, — оценил он.

Канзи тоже взяла один, попробовала и кивнула.

— Очень вкусно. Спасибо.

— Когда мы приходим на помощь нуждающимся, то ко всему прочему стараемся рассказать им, что если когда-нибудь понадобится помощь, они могут позвонить нам. Особенно, если это из-за способностей или странностей.

Он вручил ей застёгивающийся пакет. Внутри лежала визитка со значком пропеллера, напоминающим эмблему на груди Аэробата, лист со стикерами, переводные татуировки, белая ручка с логотипом на ней и коллекционная карта.

Она прижала пакет к груди обеими руками.

— И ещё одна вещь, которую мы стараемся сделать, — продолжил он, — это спрашивать людей, можем ли мы чем-то помочь. Тебе что-нибудь нужно, Канзи?

Ей пришлось поразмыслить над просьбой.

— Можно вас обнять? — спросила она.

— Ох, малыш, — вздохнул Аэробат. — Я бы очень хотел обняться, но кое-где раздули большую шумиху, и нам сказали воздержаться от физических контактов, пока всё не закончится.

— Ладно.

Он поколебался, прежде чем решиться:

— Что ты скажешь, если я вместо этого возьму тебя за руку?

Она снова кивнула.

Его рука была огромной и теплой. Каким-то образом в ткани застряло немного гравия, хотя он, казалось, его не замечал. Камушки слегка впились в палец Канзи, однако она не подавала виду, а то вдруг парень отпустит её и уйдёт.

Некоторое время спустя подошла женщина. Она была белой, невысокой и не особо худой.

— Здравствуйте, миссис Ярис.

— Привет, Аэробат.

— Джун — моя подруга, — объяснил Аэробат. — В её задачи входит убедиться, что ты в безопасности и счастлива. Ты и множество других детей. У неё это хорошо получается.

— Хотелось бы, — тон миссис Ярис смягчился, когда она посмотрела на Канзи. — Я справляюсь.

— Я не очень понимаю, — сказала Канзи.

— Как думаешь, что будет дальше?

Канзи пожала плечами.

— У полиции было ко мне много вопросов. Наверное, моим родителям выпишут штраф, как например, когда мой папа превышает скорость, а потом я вернусь к ним.

— Часть моей работы, Канзи, заключается в заботе о том, чтобы назначенным ко мне молодым людям было комфортно и безопасно. Когда у нас нет уверенности, хорошо ли закончится ситуация, мы подыскиваем людям временное жильё.

До Канзи дошёл смысл сказанного.

— А ты как думаешь? — спросил Аэробат.

— Пожалуйста, — еле слышно шепнула Канзи.

⊙

— Ее учителя поют ей дифирамбы, она не попадала в неприятности, и ее оценки просто блестящие.

Большую часть разговора вела миссис Ярис. Кензи спряталась за женщиной, глядя на мужчин снизу вверх.

Один был с бородкой, его густые чёрные волосы были собраны в пучок. Футболка с капюшоном, что была на нем надета, обтягивала бочкообразную грудь. Его татуировка была еле заметна: черные чернила на черной коже. Буквы. Кензи видела только слово «стена» в конце.

Другой мужчина был худым, в рубашке, застегнутой на все пуговицы. У него были залысины, линия бороды, идущая от нижней губы к подбородку, и губы, которые при обычном выражении его лица были слегка приоткрыты, немного обнажая зубы.

— Кензи, — сказала миссис Ярис. — Это Кит и Антонио.

— Приятно с вами познакомиться, — сказала Кензи.

— Заходи. Чувствуй себя как дома, — сказала миссис Ярис. — Кит, Антонио, у вас есть мой номер. Он только для экстренных случаев, иначе мой телефон звонил бы без перерыва.

— У нас есть ваш номер, телефон службы опеки, номер больницы. У нас должно быть всё на всякий случай, — сказал здоровяк.

— Я знаю, это были не совсем те сроки, на которые вы надеялись…

— Я разберусь, — сказал худощавый парень. — Спасибо вам за всё.

Канзи широко раскрытыми глазами наблюдала, как взрослые несли мешки. Три больших чёрных мусорных пакета с её вещами внутри. Одежда, старые школьные вещи, поделки и рисунки, которые ей нравились. У неё была зубная щетка и все остальные принадлежности для ванной.

Дом был меньше, чем прежний, но достаточно милый. Наружные стены были обшиты пластиком, который в одном месте слегка отошёл. Сад выглядел слегка неряшливо, но никаких сверхсущественных проблем здесь не было.

На холодильнике висел клетчатый лист, похожий на календарь, там было три ряда примерно по десять ячеек. В кармашке снизу лежала куча ламинированных символов и рожиц.

Кензи вытащила одну. Это было сердитое лицо, похожее на смайлик, что иногда отправляют на телефонах, красное, с полыхающим вокруг огнём.

— Это, — объяснил здоровяк, — наш датчик настроения. Он помогает нам выяснить, что чувствуют другие. Я могу здесь порыться и взять… погоди, сейчас найду. О, вот оно! Восторг. И я ставлю его в ряд, где написано моё имя.

Значит, здоровяка звали Кит.

Другой парень разговаривал с миссис Ярис.

Кензи порылась в кармашке. Она нашла рожицу, у которой вокруг головы летали буквы «z».

Усталость. Она действительно устала после сегодняшних событий.

— Отлично, — сказал Кит. — Может быть, мы сделаем что-нибудь легкое и незатейливое сегодня вечером, и если ты устала, то можешь пойти отдохнуть. Тогда твоя усталость не доставит много хлопот. Смекаешь, как это работает?

Канзи кивнула.

— Если тебе что-нибудь понадобится, обращайся к нам, хорошо? Антонио занят проектом по работе, так что у него будут дни, когда ему придётся сосредоточиться на нём, но в остальное время мы здесь, чтобы помочь тебе.

— Хорошо, — сказала она. — Какие у меня будут обязанности?

— У тебя… стараться в школе и помогать в некоторых вещах по дому. У нас есть колесо домашних дел, рядом с графиком настроения здесь, видишь? Каждый день мы будем поворачивать его на одно деление по часовой стрелке, и у всех нас будут новые дела, которые выпадут напротив их имен.

— До свиданья, Кит! — крикнула миссис Ярис.

— До свидания! — прогремел Кит в ответ. Он был громким, какими могут быть только крупные люди. Помахав женщине, он опустил руку и улыбнулся. Подошёл Антонио.

— Хочешь посмотреть свою комнату?

Девочка кивнула.

Помещение оказалось пустым. Мешки для мусора отправились на край кровати, и кроме них в комнате особо ничего и не было.

— Мы тут подумали, — сказал Кит. — Как-нибудь сегодня или в ближайшие несколько дней мы могли бы пройтись по магазинам. Ты можешь купить любой декор для своей комнаты, какой захочешь, даже краску, и мы сделаем это пространство твоим.

— Я бы ещё хотел что-нибудь для холодильника и гостиной, — сказал Антонио.

— О, хорошая идея, — сказал Кит. Он вёл себя некоторые мальчики из ее класса, когда они были в восторге от любимой игры, но выглядел очень милым во всём.

— Возможно, я пробуду здесь недолго, — напомнила Канзи. — Если мои родители разберутся со своими проблемами, я, наверное, сразу же вернусь к ним. Может быть, вам не стоит покупать мне вещи.

— Оно того стоит, — сказал Кит. — Всё, что может тебе помочь, всё, что тебе нужно. Просто дай нам знать.

Она догадывалась, что миссис Ярис им что-то рассказала.

Вряд ли её родители в ближайшее время вылезут из неприятностей. Иначе её бы не отправили сюда вот так, а эти двое мужчин не обсуждали бы такие далёкие планы.

Значит, пройдёт какое-то время, прежде чем она снова увидит своих родителей? Увидит ли она вообще их снова?

Лёгкое, трепещущее чувство поселилось в ее груди, и она почти не узнала его. Она сомневалась, что в кармашке найдётся смайлик, способный отобразить его.

Осторожное, неловкое облегчение.

⊙

Канзи переминалась с ноги на ногу от волнения.

Сумки с покупками были выгружены. Она принесла большую. Хотя за готовку отвечал Кит, списком покупок руководил Антонио. Он любил командовать, но Киту, похоже, это нравилось, так что всё было в порядке. С Канзи он вёл себя совсем не столь властно, и её это на сто процентов устраивало.

Сыры, овощи, фрукты и мясо.

— Хочешь помочь? — спросил её Кит.

— Хочу.

— Вот, возьми это, положи вон в тот шкафчик.

Она послушалась. Луковицы перекочевали в нижний шкафчик рядом с холодильником.

— Отдай это Антону…

Мясо отправилось к Антону. Часть Антон положил в холодильник, а ещё часть в морозилку.

Канзи переплела руки.

— Пальцы теперь липкие?

Она покачала головой.

— Можешь положить эти хлопья вон в тот шкафчик? — попросил Кит. — Отлично. Так мы в два счёта управимся.

Канзи снова от волнения сцепила руки. Она принесла ещё несколько вещей, после чего столкнулась лицом к лицу с присевшим на колени Китом.

— Антонио, — окликнул Кит. — Не мог бы ты передать мне датчик настроения?

Антонио снял с холодильника соответствующую клетчатую штуковину с кармашком и всем остальным.

— Позавчера ты выглядела расстроенной. Потом мы поехали перекусить, и всё стало хорошо, не так ли?

Девочка кивнула.

— На следующий день мы ели спагетти, и ты была притихшей. Мы посмотрели фильм, который, похоже, тебе понравился.

— Ага.

— И сегодня я чувствую то же самое. Ты тихая, но не спокойная.

Канзи пожала плечами.

— Тебе не обязательно говорить, что беспокоит, но, возможно, если бы ты покопалась в мешочке, ты смогла бы найти подходящую рожицу, чтобы выразить то чувство, которое тебя одолевает.

Канзи помедлила. Затем порылась в мешочке и отыскала нужный смайлик. Один из тех, которым по её собственному убеждению, она никогда не стала бы пользоваться. Это было обычное лицо кофейно-коричневого цвета, с синевой вокруг макушки, которая бледнела середине лица. С каплями пота, широко открытыми глазами без зрачков, и двумя крохотными ладошками по бокам, тянущими за щёки.

Увидев выражения лиц опекунов, Канзи пожалела о своём выборе. В них сквозило беспокойство и что-то большее. Что-то, что заставило их отстраниться.

— Спасибо, что дала нам знать, — сказал Кит. — Обычно такое случается ближе к ужину, да?

Канзи пожала плечами.

— Обычно. Ужин всегда был важным событием.

— Ну, ты же знаешь, мы не можем всё время есть вне дома, — заметил Кит.

— Понимаю. Моя мама всегда подозревала, что люди плюют в её еду, если она не готовит сама или не видит, как её готовят.

— Вряд ли такое бывает слишком часто, — сказал Кит. — Я бы не стал беспокоиться, но тебя это сильно напрягает, да?

— Ага.

— А что если, — предложил Кит, — ты сама придумаешь нам ужин?

— Разве это не ещё больший стресс, когда приходится делать выбор? — засомневался Антонио.

— Сделаем что-нибудь, что почти всегда получается вкусно, и что сложно испортить, — предложил Кит. — У нас ведь есть ингредиенты для пиццы на сковороде?

— Есть, — подтвердил Антонио.

— У нас есть пепперони, есть перец, есть грибы, ветчина, курица, солёные огурцы и всё, что душа пожелает, — сказал Кит. — Что скажешь, Канзи? Ты можешь придумать, что нам положить на пиццу, и мы сделаем её такой хрустящей или мягкой, как тебе захочется. Скажи нам, что готовить, и мы это приготовим.

Она улыбнулась:

— Вы купили шоколадную посыпку и шоколадный соус.

— Думаю, мы могли бы попробовать, — сказал Кит.

— А я думаю, нам надо съесть что-нибудь полезное, — возразил Антонио.

Кит встал и направился к холодильнику, где стоял Антонио. Он обхватил своими большими руками худенькое тело мужчины.

— Одна крошечная пицца, с шоколадной посыпкой, шоколадным соусом… и зефиром?

— Да, — сказала Канзи очень серьезно. — Определённо.

— В качестве угощения, после пиццы с более полезными ингредиентами, — уточнил Кит, его лицо было в паре сантиметров от лица Антонио.

— Идёт, — согласился Антонио.

Кит поцеловал его, и Канзи улыбнулась.

— Давайте всё уберём, а потом начнём эксперименты, — сказал Кит. — Не могла бы ты повесить график настроения обратно на холодильник? А потом я вручу тебе молочные продукты, передай их Антонио, чтобы он поставил в холодильник.

Девочка кивнула.

Таблица вернулась на холодильник, но клеточки пустовали, потому что не было магнитиков.

Краем глаза Канзи заметила, что Кит смотрит на неё, и полезла в сумку, чтобы выбрать лицо с улыбкой.

Она сомневалась, что к ней полностью вернулась способность улыбаться, но всё равно взяла эту весёлую картинку и прикрепила её на таблицу.

Кит старался не подавать виду, но она заметила маленький торжествующий взмах кулаком, прежде чем Антонио обнял Кита и закрыл ей обзор.

⊙

Ото сна её пробудило лёгкое потряхивание. Глаза распахнулись.

— О, привет, — сказал Антонио. Он склонился над её кроватью. На покрывале был узор в стиле космооперы, они выбрали это покрывало, когда ходили по магазинам спустя два месяца после её приезда. Лавовая лампа в углу отбрасывала приглушенные блики по всей комнате.

Кит спал в её постели, книга, которую он читал перед тем, как задремать, висела на пальце, зажатом между страницами. Кензи задремала позже Кита и теперь лежала в постели, положив голову ему на руку.

— Я хотел разбудить своего мужа, чтобы уложить его в постель. Он спит как убитый, правда?

Кензи кивнула. Она улыбнулась.

— Прости, я и тебя потревожил, пока его будил, — сказал Антонио.

— Всё в порядке.

— Мне жаль, что я не так часто бываю рядом. Меня повысили год назад, и я всё ещё стараюсь поспевать за своими коллегами.

— Ничего страшного. Я тоже сейчас разбираюсь со многими вещами.

— Ни у кого из нас нет опыта быть родителями. У Кита, по крайней мере, есть некоторый опыт присмотра за ребенком. Я надеюсь, мы нормально справляемся.

— Вы справляетесь идеально, — заверила она.

— Вряд ли идеально, но я действительно рад, что ты так думаешь. Если тебе что-нибудь понадобится, что угодно, я надеюсь, ты нам скажешь. Мы хотим поступать с тобой правильно.

Как она вообще могла рассказать ему? Просто тот факт, что он сказал все это, был просто супер-пупер важен.

— Мне кое-что нужно, — сказала она. — Две вещи.

— Что за вещи?

— Я не хочу быть Канзи. Я так устала от того, что имя читают неправильно.

— Это… на самом деле очень сложная вещь, — сказал он. — Есть правила. Даже простые вещи, как твоя стрижка, становятся очень сложными, когда нам приходится долго их согласовывать.

— Потому что я не ваша дочь.

— Потому что… — начал он. — Я не знаю. Но сейчас одиннадцать вечера, а я на ногах с пяти утра. Мы могли бы обсудить это в другой раз.

— Хорошо, — согласилась она.

— Я спрошу при случае, чтобы убедиться, что это возможно. А что второе?

— Ты можешь не забирать его? Пожалуйста!

Кит спал, сгорбившись: задницей на кровати, ногами на полу, спиной и головой на спинке кровати и подушках. На его руке был слабый след в том месте, где она прижалась к нему лицом. Антонио протянул руку, чтобы коснуться лица Кита.

— Пожалуйста, — попросила Канзи. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

— Я пойду с тобой на компромисс. Пятнадцать минут. Потом я вернусь и уложу его в постель. Если он продолжит спать так, утром у него разболится спина, и тогда он не сможет с тобой водиться.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Договорились?

— Договорились.

Антонио протянул руку и погладил её по голове.

Он ушёл, приглушив свет по пути к двери, так что лавовая лампа осталась единственным источником освещения, и оставил дверь приоткрытой.

Она никогда не чувствовала себя так расслабленно и защищённо, как в этот момент, но тот факт, что она чувствовала себя так хорошо, беспокоил её. Внутри всколыхнулся необъяснимый, ужасный страх, хуже, чем смайлик «ужас», который появлялся на холодильнике только в шутку, когда наступала очередь Антонио готовить.

Чем больше она любила эти моменты, тем больше боялась их потерять. Любовь была непростой, неуверенной и походила на то, как маленькая лошадка, пошатываясь, делает первые шаги и у неё получается всё лучше. Страх был таким чувством, как будто кто-то внутри неё сумасшедше малевал большим толстым карандашом, игнорируя линии, за которые не нужно было выходить, только он закрашивал пространство не цветом. Просто… чернотой.

Она снова опустила голову на руку Кита.

⊙

Виктория расхаживала по комнате.

— У него нет лица, — отметила она.

На застывшей проекции Кит развалился на кровати, он держал в руках детскую книжку, почти соскользнувшую с кончика пальца. Изображение было неполным, лицо не прорисовано. Всё остальное, от волосков на шее до кутикул и пор, выглядело полностью реалистично. Однако лицо походило на палитру художника — смесь красок в расплывчатых пятнах вместо холста.

— Нет, — подтвердила Кензи.

— Почему?

— Потому что, — ответила Кензи, — он просил не показывать.

⊙

— Мы худшие приёмные родители.

Кензи безмолвно, одними губами произнесла: «Нет!», — её брови нахмурились.

Мужчинам нравилось сидеть на качелях возле мангала. Когда девочка находилась прямо в своей комнате, то могла подслушивать. Зачастую это было приятно, потому что тогда можно было слушать, как они дурачатся друг с другом. Или же, если они переживали из-за денег, то она могла умерить свои просьбы.

— Мы ужасны, — согласился Антонио. — В частности ты.

Кензи наверху помотала головой.

— Признаю это. Я намного, намного хуже тебя. У тебя, по крайней мере, хватило порядочности быть трудоголиком.

— Кит, я не трудоголик.

Послышался шёпот, затем смех между этими двумя.

Обеспокоенная Кензи сидела у окна, подтянув колени к груди, и хранила молчание.

— Я слишком привязан к этой девочке. Она чертовски умна, решительна, все говорят, что она милая как пуговка, вдобавок она читает ради удовольствия. Вот бы я мог сделать так, чтобы ты забеременел…

— Ты стараешься изо всех сил.

— Ха-ха. Я серьезно. Мне бы хотелось такого ребёнка, как она. Если бы мой ребёнок был хотя бы вполовину таким замечательным, я был бы невероятно гордым отцом. Я в восторге от того, что каждый день просыпаюсь и провожу время с вами двумя. Хочется ещё больше.

— Кит, ты не можешь.

— Мы можем обсудить варианты с опекой. Нам почти не рассказывали о её биологических родителях, но раз их отправили в тюрьму, похоже, случилось что-то плохое. Мы могли бы уточнить требования, убедиться, что сделаем всё по закону, ведь так? Мы были бы абсолютно худшими родителями, если бы взяли первого приёмыша, переступившего порог нашего дома, а расспрашивать об усыновлении начали бы лишь спустя полгода.

— Абсолютно, недвусмысленно худшими.

Глаза Кензи широко распахнулись.

Она понятия не имела, что делать с переполняющим её чувством, но знала, что должна отплатить хоть чем-то.

⊙

— Кхм, — кашлянула она.

Подростки продолжали болтать. Её внимание было приковано к тому, кто одиноко и молчаливо сидел на краю скамейки.

— Кх-кх-кхм.

— Чё? — подросток повернул голову и окинул её взглядом. — Отвали.

— Помнишь, когда девятиклассники проводили урок у третьих классов, а десятиклассники у четвёртых и так далее?

Повернув голову в её сторону, он бросил глубоко оскорблённый взгляд.

— Приятель, к которому тебя приставили, сказал мне, что ты очень хорошо разбираешься в компьютерах.

— Нормально. А что?

— Мне нужно помочь с телефоном.

— Отъебись, — бросил он.

— Я сделаю всё, что угодно, — пообещала она.

Он посмотрел на неё.

— Ты слишком мелкая, чтобы кому-то сгодиться.

— Я отдам тебе обеденные деньги.

— Сколько? — спросил он.

Она порылась в кармане, пересчитывая мелочь.

— Так не пойдёт, — сказал парень.

— Я получаю доллар и двадцать пять центов каждый будний день, кроме дня пиццы по средам, когда мне дают два доллара и пятьдесят центов. Я могу давать тебе немного денег каждый день, пока мы не рассчитаемся.

— Двадцать баксов, и я не стану тратить времени больше, чем этот обеденный перерыв.

Она яростно закивала.

— Пошли. В библиотеку, — сказал он.

Они покинули школьный двор и вошли в здание школы, свернули пару раз направо, пока не оказались в библиотеке. Библиотека представляла собой одно большое помещение, её окна выходили на тот самый двор, где они только что беседовали.

Парень плюхнулся перед компьютером.

— Телефон?

Она протянула свой мобильник.

— Разблокируй.

Она послушалась.

— И что тебе нужно сделать? — спросил он.

— Мне нужно, чтобы я могла искать в Интернете.

Она наблюдала, как парень тыкнул на иконку. Интернет-браузер запустился, но вместо интернета выдал страницу с говорящим автомобилем, предлагающим несколько безопасных, предварительно проверенных запросов.

— Тебя завертолётили, — сказал парень.

— Я не знаю, что это значит.

— На твоём телефоне запустили программу. Она контролирует интернет, сообщения, списки контактов, а также передает твоё местоположение, чтобы каждую секунду знать, где ты находишься.

— Ладно, меня устраивает, но мне хочется возможность искать в Интернете и смотреть всякую всячину.

— Тебе ещё рановато смотреть порно.

— Фу. Нет, не интересуюсь, спасибо, мистер. Только не это.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на часы.

— Я могу исправить. Надо, чтобы ты поменяла обои на телефоне.

— Мне нравятся мои обои.

— Смотри, — сказал он. — Вот быстрое и грубое решение. Меняем фон на синий и серый. Устанавливаем достаточно сложный веб-браузер, чтобы эти программы не знали, как контролировать то, что ты просматриваешь… но загрузки тоже заблочены.

— Агась, — подтвердила она.

— Передача файлов обычно не считается загрузкой, — сказал парень. — Давай попробуем загрузить на школьный компьютер… а затем через мой кабель перемещаем один файл…

Это заняло минуту.

— Вот. Теперь у тебя есть браузер. Твой телефон проверяют?

— Постоянно. Они уделяют много внимания тому, что я смотрю, что слушаю, что ищу в Интернете…

— Ужасно, — произнёс подросток.

— Это здорово, потому что им не всё равно.

— Если тебя проверяют, надо быть осторожными. Что мы сделаем, так это вот так, чтобы за каждой иконкой были тёмно-серые круги. Затем нажимаем на нашу новую программу сёрфинга, удерживаем… и появляются варианты. Назначаем особую иконку — пиксельный монстр из «Космического захватчика» — и меняем цвет на тёмно-серый.

Она наблюдала, как значок программы сменился с иконки сетевой папки на спрайт из старой игры, который был неразличим на установленном фоне.

— Тыкнешь на это место, и откроется браузер, — сказал парень.

Подпрыгнув на месте, Кензи обняла его.

— Всё, отъебись уже. И гони мои деньги.

Кензи выложила ему сумму за день.

Она получила желанный доступ. Целый мир информации под рукой. Она направилась прямо в туалет и уселась на унитаз, чтобы немного уединиться.

Печатать было трудно, к тому же она знала, что у неё не так много времени. Всего пару дней назад она случайно подслушала, что они, возможно, удочерят её навсегда. Ей хотелось как-то превратить возможность в уверенность. Казалось неправильным, что она бездействует, пока ради неё делают нечто настолько необычайное.

Она ввела свой первый поисковый запрос.

«как показать кмоу-то, что я его люблю»

Она перечитала запрос, исправила опечатку и отправила.

Кензи читала, зубрила усерднее, чем математику или естествознание. Всё свободное от учёбы или дел время она залипала в телефон. Перед ней открылось огромное количество выборов, она искала по ключевым фразам, таким как «сделать отношения долговечными».

⊙

Кензи шаркнула ногой по полу мастерской.

— Ох, Кензи, — произнесла Виктория.

Да, она всё поняла.

— В свою защиту скажу, что мне было девять, и я была очень, очень невнимательной к таким вещам, — сказала Кензи. Она улыбнулась. — Я хотела внести свой вклад и сделать так, чтобы произошло что-то действительно потрясающее, чтобы меня мог усыновить самый крутой, самый удивительный человек в мире.

— Если к тому всё шло, это произошло бы в любом случае.

— Мне сказали то же самое.

Последовала долгая пауза. Никто из них не горел желанием нажимать на кнопку или перелистывать диораму на следующую сцену.

Виктория проверила столовую. Там ничего не изменилось. Кензи испытывала искушение возобновить наблюдение, но это всё равно не имело значения.

Наблюдение давало ощущение безопасности. Подобно числам когда-то давно. То, во что можно погрузиться, чтобы реальная жизнь не казалась настолько реальной или важной.

— Если бы я нанесла на карту памяти цветные метки, то следующие сцены, о содержании которых ты, наверное, догадываешься, были бы розовыми.

Виктория кивнула.

— Я хотела бы их пропустить. Надеюсь, ты не возражаешь.

— Точно не возражаю.

Кензи дважды нажала на кнопку. Изображение мигнуло, задержавшись на первом кадре лишь на долю мгновения.

Затем последствия. Кензи поморщилась.

Так стыдно…

⊙

— Господи Иисусе!

Кензи попятилась, широко раскрыв глаза. Её глаза расширились ещё сильнее, когда она увидела Антонио, входящего в комнату из смежной ванной. Пальцы вцепились в ночную рубашку.

— Ты в порядке? — спросил её Антонио.

— Да, — сказала она, но, взглянув на Кита и увидев, что он не в себе, отступила ещё немного назад.

— Кит, ты пугаешь её.

— Я и сам неслабо так напуган! Она разбудила меня, и я подумал, что это ты.

— Малыш, — сказал Антонио. — Присядь на кровать. Глубоко дыши, ладно? Она в приоритете, помнишь? Если ты испугаешься, она тоже будет напугана.

Она была напугана. Определённо напугана. Всё пошло наперекосяк, и она не до конца понимала, почему.

Кит снова сел на кровать.

— Я собираюсь отвести ее обратно в постель. Мы поболтаем, пока ты переводишь дыхание. Ладно?

Кит кивнул.

— Пошли, Кенз, — сказал Антонио. — Давай уложим тебя обратно в постель.

Кензи дрожала, когда он взял её за руку. Она позволила отвести себя по коридору в её комнату. Когда она оглянулась, то увидела Кита с опущенной головой и широко раскрытыми от тревоги глазами.

— О боже, — вздохнул Антонио.

— Это точно, — голос Кензи был таким же слабым, какой она себя ощущала. — Я не знала… не знаю, как это произошло.

— Многие поступают так, потому что подобное случилось с ними.

— Со мной такого не было.

— Тогда откуда вообще у тебя взялась эта идея?

Она вернулась к себе в комнату. Телефон лежал на виду. Она могла бы указать на него, всё объяснить, но…

— Дети в школе рассказали.

— Ох, Кензи, милая. В этом нет необходимости. Личное пространство есть личное пространство, оно только для него и меня, потому что мы в браке, понимаешь?

Она уверенно кивнула. Сердце всё ещё колотилось, живот скрутило.

— Я думаю, что… я посоветуюсь с Китом, но я думаю, что нам всем будет лучше, если мы поговорим с экспертом по таким вопросам. Что думаешь? Это не повредит, верно?

— Не повредит, — покачала она головой.

— Тогда я думаю, что займусь этим завтра первым делом. Можно тебя обнять?

Кензи кивнула. Сейчас она чувствовала себя очень ужасно, поэтому объятия были лучшей вещью в мире. Они почти растопили весь ужас.

Антонио поцеловал её в лоб.

— Укладывайся. Я тебя закутаю.

Кензи легла на кровать, и он подоткнул одеяло.

Ей не спалось.

⊙

— Мой самый любимый человек больше не смотрел мне в глаза, — Кензи дрыгала свисающими со стула ногами. Носки обуви шаркали об пол. — Следующая встреча Антона — так его звали дома — со службой опеки была через неделю после инцидента.

— Что случилось? — спросила Виктория. — Встреча не помогла?

— Они разговаривали в таких местах, где у меня не получилось подслушать. И впервые с тех пор, как я к ним попала, Кит поехал в офис вместо того, чтобы работать из дома. Это означало, что они общались по телефону. Все вели себя отстранённее, устроили важную встречу с психотерапевтом и службой по делам детей, чтобы обсудить события, которые катились на меня, как большой поезд.

Кензи пролистала сцены. Диорама изображала её с телефоном. С видеоняней, которую Кит и Антон сохранили на случай, если в конечном итоге будут воспитывать ребенка.

— Я просто хотела знать, что происходит. Поэтому я скачала то же приложение, которым пользовались они для блокировки и отслеживания моего телефона. Я установила его им на мобильники и спрятала значок точно так же, как парень из школы. Я не следила за их браузерами, но сделала так, чтобы можно было просматривать сообщения.

⊙

Она указала себя в качестве родителя, и, следовательно, приложение «Вертолёт» позволило ей следить за местонахождением Кита.

Она открыла дверь, едва он въехал на подъездную дорожку. Казалось, Кит был испуган внезапной встречей у входа.

— Привет, Кенз, — сказал он.

В словах не было того тепла, звучавшего в первые дни. Объятий у двери тоже не было.

Вместо этого он положил руку ей на плечо.

Кензи прочитала самые последние сообщения. Она знала, что его тяготило.

Это именно тот случай, когда, если что-то пойдет не так, мы уже НИКОГДА не сможем воспитывать или усыновлять.

Все пойдёт, как надо. Мы объясним.

Антон, я сильно волнуюсь.

Это тот случай, когда нам нужно быть честными с опекой. И ради неё, и чтобы обезопасить себя. Честность — лучшая политика.

Они никогда её не удочерят, они вообще никого не смогут. Они были лучшими людьми и родителями, которых она знала, но их навсегда лишат возможности быть родителями. Из-за неё.

Она подумывала о том, чтобы сбежать, но боялась, что от этого станет только хуже.

Загнанная в угол. Припёртая к стенке. Тонущая.

Все пошло наперекосяк. В школе тоже, потому что она пыталась притворяться нормальной, хотя на самом деле не чувствовала себя таковой. Она практиковалась вести себя обычно и непринуждённо, чтобы в один день измениться, но все сочли её поведение вымученным, отчего она только почувствовала будто надо больше практиковаться. Этот порочный круг привёл к тому, что её прозвали жуткой.

Ей хотелось кричать и швырять вещи, хотелось свернуться в клубок и кусать свои ноги до тех пор, пока от неё ничего не останется.

— Я принёс угощение, — сказал Кит. — Не знаю, уместно ли это, учитывая то, что мы делаем.

— Я тоже не знаю, — ответила она.

— Все, что нужно сделать тебе, — сказал он, — это сказать правду. Я не стану просить тебя говорить или делать что-то ещё. Ага?

Девочка кивнула.

Кит улыбнулся. Он протянул руку и взъерошил её волосы. Кензи попыталась их поправить.

— Поможешь достать вкусности?

Она поспешила за мисками для чипсов и арахиса в шоколаде.

Через несколько минут появился Антонио и решил, что для такого случая будет уместнее взять поменьше закусок. По его мнению, обилие вкусностей подошло бы для вечеринки, а нынешний повод вечеринкой не был.

Прибыли работники службы опеки с психотерапевтом на хвосте.

— Я поговорю с ней наедине? Тогда мы пойдём на компромисс, — сказал мужчина, глядя на миссис Ярис и другую женщину.

⊙

Кензи подбросила пульт в воздух, а затем поймала его.

Она посмотрела на застывшее изображение. С ней и психотерапевтом. Фотографию терапевта Кензи нашла в книге и использовала для создания фоторобота, чтобы сцена получилась точнее.

— Что случилось? — спросила Виктория.

— Я вызубрила ответы, — сказала Кензи. — Кит и Антон искали информацию в сети, а я по возможности прочитала все эти сайты в попытке разобраться, что нужно сказать для исправления ситуации.

— И сложилось впечатление, будто тебя подговорили, как лучше отвечать.

— Ага. Опека подумала, что я говорю заученными фразами, и нас решили временно разлучить. Новый дом, новые приёмные родители. Это как раз тот момент, когда я вмешалась в плохую ситуацию и сделала в сто раз хуже.

— Кензи…

— Такая у меня особенность! В этом вся я. У любого другого, даже если ему кто-то нравится, есть внутренний тормоз. Человек подумает, что вот, он любит кого-то, очень любит, поэтому сделает то-то и то-то, преподнесёт подарок и — хоп! — на этом остановится. Хоп. Но не в моём случае. Когда я люблю кого-то, любовь переполняет меня и создает чёртов бардак. Я не знаю, в какой момент остановиться, и когда меня начинают избегать, я тянусь к человеку ещё сильнее.

Она нажала на кнопку.

⊙

— Кензи, есть десять, двенадцать причин, по которым тебе не следует быть здесь прямо сейчас. Ты не можешь делать так всегда.

— Мне хотелось тебя увидеть.

— Кензи, — Кит опустился перед ней на колени. Он положил руки ей на плечи, но как будто пытался свести контакт к минимуму, касался только запястьями, оттопырив пальцы. — Я тоже хотел тебя увидеть. И лучший шанс вернуться к нормальной жизни — это сделать перерыв, придерживаться условленного распорядка и не мутить воду.

Его коллеги смотрели на них. Кензи с трудом сглотнула.

— Ты должна быть в школе.

— Там было собрание.

— И ты не должна приходить сюда, это только порождает лишние вопросы.

Она отчаянно пыталась подыскать какой-нибудь ответ или способ всё исправить.

— Кензи, — произнёс Кит. — В книжном магазине два дня назад. Это была ты?

Её губы приоткрылись, затем сомкнулись.

— Нет, — шёпотом солгала она.

— Как ты вообще узнала, что я там?

— Повезло, — у неё пересохло во рту.

— Как ты узнала, что я здесь, а не работаю из дома?

Кензи помотала головой. С губ сорвалось какое-то слово, но если бы её спросили, она не смогла бы его вспомнить.

Она увидела выражение его глаз. Настороженность. Страх.

Кензи уже встречала этот взгляд. Кит смотрел на неё так с того момента, когда она вошла в его комнату, и каждый раз, когда она открывала дверь, зная, что он там. Она пыталась говорить так, чтобы выглядело, будто они на одной волне. Но раз за разом эффект получался противоположный.

— Андреа, — позвал Кит. — У тебя дел сегодня много?

— Не особо.

У Кензи застучали зубы.

— Могу я попросить тебя об огромной услуге? Мне нужно, чтобы Кензи отвезли в школу.

— Пожалуй, получится.

— Я дам тебе адрес.

Кензи смотрела, как он выходит из кабинета, видела выражение его глаз. Он ушёл. Она могла бы увидеть его снова или заговорить с ним вновь, она могла бы узнать про него все подробности, прочитать каждую смс, просмотреть каждую посещённую им веб-страницу, но он никогда больше не будет её отцом.

Каждая точка света в комнате вспыхнула, словно калейдоскоп, словно отблеск объектива перед глазами. Даже края столов, где солнечный свет отбрасывал блики на глянцевую чёрную отделку, стали невероятно яркими.

Видения упорядочились, и Кензи увидела мир, перевёрнутый с ног на голову, с землей вместо неба и наоборот. Земля походила на разводы пищевого красителя, брошенного в воду, но была твёрдой и неподвижной.

Части мира по соседству с ней были обитаемы, усеяны обломками стекла и механизмов, застрявшими в поверхностях и стенах. Организация, инфраструктура, масса армий… всё, когда Кензи отдаляла картинку достаточно сильно, было частью единого гравитационного монолита, высасывающего из неё остатки энергии, заставляя задыхаться.

— Ты в норме? — спросила Андреа.

Кензи покачала головой.

— Пошли, детка, — сказала Андреа. — Давай отвезём тебя, куда надо.

— Домой? — спросила она. — Или… в приёмную семью?

Андреа оглянулась на Кита, и тот кивнул.

Лифт помог отвлечься. Золотые часы на запястье Андреа… у них был жидкокристаллический дисплей. Энергия, свет, линзы, геометрия… всё имело смысл, и этот смысл напоминал ту безопасность, которую обеспечивали числа.

Ей хотелось спросить тысячу вещей про Кита и Антонио, но вместо этого она прикусила язык. Что-то было не так. Она с самого начала была надломлена, и теперь трещина разошлась.

Андреа высадила её у дома новых приёмных родителей, и Кензи, не говоря ни слова, поспешила внутрь.

По пути в комнату у неё от глубокого дыхания закружилась голова.

Телефон. Она вытащила его, захлопнула за собой дверь и пошла к кровати.

На отдалении слышалось, как Андреа разговаривает с её приемной мамой.

Она отыскала сумку и вытащила из неё карточку. Осталось только одна переводная татуировка и визитка с номером на ней.

Кензи позвонила, склонив голову и до боли сильно прижимая телефон к уху.

— Аэробат слушает.

— Это… вы держали меня за руку. Вы дали мне визитку. Пожалуйста, помогите мне.

«Прежде чем я использую эту силу и сделаю что-то, о чём пожалею ещё больше».

⊙

— Я старалась не делать ничего такого, о чём придётся жалеть, — повторила Кензи мысль из воспоминаний, которые при просмотре диорамы казались предельно яркими. — Что, как ты знаешь, я и сделала. Мне стало одиноко и страшно, отчего я попыталась сблизиться. Это напугало их ещё больше, вот почему у проекций нет лиц. Они не хотели, чтобы я воспроизводила их или использовала в картинках. Думаю, это самое меньшее, что я могла для них сделать.

— Мне так жаль.

— Знаешь, самое смешное, что мне в целом полегчало. Я погрузилась в работу. Мне трудно соблюдать границы, но я могу усвоить несколько хороших основных правил, которых нужно придерживаться, и очень усердно их соблюдаю. Я стараюсь понять команду, я люблю вас всех, я надираю задницы, у меня есть несколько отличных проектов в разработке.

Кензи готова была расплакаться как ребёнок, но ей нужно было привлечь Викторию на свою сторону, убедиться, что слова подобраны правильно, и что ситуация в группе не вышла из-под контроля.

Если бы она могла просто объяснить свою точку зрения, Виктория бы поняла, и тогда всё вернулось бы в норму.

Точно так же она думала, что встреча с Китом на работе просто покажет ему, что о нём заботятся, у них получится воссоединиться, и всё станет как прежде.

Или, что если говорить терапевту исключительно правильные вещи, то весь этот инцидент исчезнет.

Кензи улыбнулась.

— Это конец слайдов?

Кензи щёлкнула пультом, хотя и не хотела этого видеть. Она улыбнулась последней сцене.

Это были Кит и Антонио. Антонио сделал ей подарок — сумку с розовой надписью. Он терпеть не мог то, что она, как и многие другие приёмные дети, упаковывала свои вещи в чёрные пакеты для мусора.

Прощание перед её отъездом в Сан-Диего.

— Они… — начала Кензи. Голос дрогнул, — ну. Сейчас у них двое детей. Мальчик и девочка, девяти и тринадцати лет. Приёмные дети, которых они усыновили. Они пережили Золотое утро. Они где-то там, и я не слежу слишком пристально.

— Ох, Кенз.

Кензи задрыгала ногами. Она улыбнулась Виктории.

Виктория застыла, уставившись на неё.

Неужели оступилась? Кензи попыталась осмыслить, вдруг она сказала или сделала что-то не так.

— Кензи… — произнесла Виктория. — Кенз, для тебя это, наверное, ужаснее всего.

— В мире много ужасных вещей, — Кензи с улыбкой посмотрела вниз. — Хотя не скажу, что я в восторге.

— Тогда почему ты улыбаешься, когда говоришь о чём-то настолько неприятном?

Кензи начала отвечать, но остановилась. Отшутиться было бы слишком просто.

Виктория была нужна ей в союзниках. Значит, следовало говорить честно.

— Я всегда улыбаюсь, когда расстроена или волнуюсь, — ответила Кензи. Она с трудом сглотнула. — Просто я такая, какая есть. Это легче, чем плакать, и не так сильно докучает людям.

— А что ты делаешь, когда счастлива?

— Не улыбаюсь, наверное, — сказала Кензи.

Похоже, Виктория ненадолго потеряла дар речи. Она, без сомнения, переосмысливала сотни прошлых событий.

— Но! — Кензи немного подпрыгнула на своем табурете. — Но ко мне вернулись родители! И я знаю, что ты собираешься что-то сказать. Поняла. Для тебя это странно. Они немного не в порядке.

— Тут многое не в порядке.

— Ладно, — сказала Кензи. — Да, но… но! У меня всё полностью под контролем.

— Мне с трудом в это верится.

— Я держу всё под контролем уже больше года. Я отправилась на поиски семьи и нашла их. Сначала они притворились, что не знают меня, но у людей, присматривающих за порталами, было несколько хороших способов быстренько всё проверить.

— Силами?

— Типа того. Меня больше интересовали другие вещи, такие как воссоединение семьи. Как бы то ни было, я переехала жить к ним, им пришлось заботиться обо мне, потому что я их дочь, и их это бесило. Когда они злятся, то делают глупые, очень глупые вещи, и я засняла эти глупости на камеру.

— Ты позволила им издеваться над тобой, чтобы получить компромат? Пожалуйста, скажи мне, что никто другой не знал об этом и не потворствовал.

— Никто другой не знал об этом и не потворствовал. В основном все просто думают, что мои родители боятся. Папе с мамой сказали, чтобы те вели себя хорошо, но люди не знают о видеозаписях. Изначально я планировала съёмку на две недели, но мне не хватило духу. В итоге я отсняла только пять дней, но с тех пор у меня появилось больше материалов.

Виктория выглянула из-за угла, убедившись, что родители по-прежнему за столом, а затем заговорила тихим голосом:

— Ты ведь знаешь, что полиция на самом деле не сможет сильно их наказать?

— Некоторые из этих записей тянут на уголовное дело.

Виктория сделала глубокий вдох.

— Я знаю, что ты собираешься сказать! — вмешалась Кензи. — На самом деле, всё не так уж плохо. Я показала им записи и сказала, что они могут отправиться в тюрьму либо жить со мной и следовать моим очень справедливым, очень разумным правилам. Они могут уйти в любое время. Если я подозрительным образом умру, записи опубликуются, и их жизнь закончится.

— Кензи, — теперь в голосе Виктории звучал ужас. — Ты не можешь так поступать.

— Но разве реабилитация — не наша основная цель? Разве не в этом весь чёртов смысл? Это лучше, чем тюрьма, потому что к каждому особый подход. Они как избалованная собака, которая не знает, как быть преданной или хорошей и пёс, которого много пинали и били, отчего он снова учится вежливому отношению. Они тоже любят друг друга, и я думаю, что это важно.

— Кензи…

— Ну, по большей части! Они такие и есть. Просто ненавидят меня до глубины души. Надеются, что я умру. Со мной они реабилитировались гораздо лучше, чем в каком-нибудь другом месте, и если время от времени из них просачивается злоба в мой адрес, и они пытаются чуточку отравить меня свинцом, то я не против.

— Нет, — сказала Виктория. — Нет, нет, и нахуй… блядь, нет.

— Такая у нас работа! Мы рискуем собой и исправляем плохих людей!

— Нет, — отрезала Виктория. — Как только ты получишь сотрясение мозга, ты станешь уязвимой для их попыток. Или для чего-нибудь ещё. Это… это никоим образом для тебя не полезно. Если жить вот так, с постоянной оглядкой, ты окончательно себя погубишь.

Кензи сглотнула, а затем сказала:

— Пока у меня всё хорошо.

Виктория покачала головой.

— Ты не можешь так жить. Жить совместно с такими моральными уродами и не пострадать. Это тебя погубит. Мы должны вытащить тебя из этого дома.

Кензи посмотрела вниз, затем снова взглянула на дверь, по другую сторону которой сидела её семья.

— Тогда я не знаю, что делать, — призналась она. — Поможешь?

— Однозначно, — сказала Виктория. — Я хочу кое-кому позвонить. А ты… позвони Эшли. Она одна из твоих любимых людей и поймёт тебя, верно? У неё наверняка были свои догадки.

— У неё их было много.

— Мы с этим разберёмся, — сказала Виктория. — И я никуда не собираюсь уходить.

Кензи кивнула с серьезным выражением лица.

— Могу я тебя обнять, или…

Больше всего на свете Кензи хотела одного маленького объятия, пусть даже одной рукой.

Но Виктория была подругой, а Кензи взяла за правило не обнимать друзей. Это грозило нарушением личных границ.

— Нет, — ответила Кензи, хотя изо всех сил желала, чтобы Виктория все равно обняла её, потому что правило не нарушится, если Кензи не ответит на объятия. Это помогло бы легче пережить случившееся.

Объятий не последовало. Виктория послушно приняла отказ.

Виктория взяла свой мобильник, а Кензи достала свой, мимоходом проверив родителей перед тем, как набрать номер. Эшли.

— Насколько плохо всё прошло? — сняла трубку Эшли на том конце.

Лицо Кензи перекосило глупой ухмылкой, которую она не могла скрыть или избавиться от неё на протяжении нескольких минут.