Я вышла из туалета станции Гимель-Нун, расположенной на стороне Гимель, старательно придерживая сразу две сумки. В одной лежали доспехи, а в другой — некоторые из вещей Кензи. Чтобы отыскать саму Кензи, пришлось немного порыскать по округе.

Вокруг станции росло много деревьев — побочный эффект того, что город строили сразу, как только расчищали камни и поросль. Всё, что нужно было сделать для озеленения, это оставить нетронутыми участки пронизанной корнями почвы. Кензи расположилась у подножия ближайшего ко входу дерева. Она достала свой телефон и держала его перед собой.

Когда я подошла поближе, она помахала мне, по-прежнему не выпуская телефон из рук.

— Она вернулась, — сказала в телефон Кензи. — Мы скоро сядем на наш поезд, так что, наверное, мне придётся отложить телефон, или связь прервётся, потому что сотовые вышки в последнее время барахлят.

— Ты говорила, что плохая связь может быть из-за вражеских действий, — донёсся через жестяной динамик мужской голос.

— Ага, — Кензи похлопала по траве рядом с собой, я поставила сумки на землю и села.

На видеосвязи были Эшли и Рейн. Эшли сидела за кадром, но на экране виднелись её руки.

— Как дела? — спросил меня Рейн.

— Бывало и получше, но мы добыли информацию. Этот звонок защищён?

— О да, — заверила Кензи.

— Виктория, по словам нашего постоянного и бессменного Технаря ты лучше неё объяснишь про найденные бумаги, — сказал Рейн.

— Если не затруднит, — добавила Кензи.

— Я изучила документ. В их фокусе внимания тюрьма. Из сказанного Загробным Миром получается, что они уделяют пристальное внимание местам, где в большом количестве собираются кейпы. Тюрьма, где вы находитесь, лишь одна из точек интереса. Вторая — это Богиня. Скорее всего, потому что в её непосредственном окружении множество кейпов. И третья — остальные крупные команды.

— Мы не в списке, потому что не такие уж большие и важные, — сказала Кензи.

— Да уж, — согласилась я. — Интересно знать, что поменялось бы в их отношении к нам, если бы всё сложилось иначе.

— Амбиции взыграли? — спросил Рейн. — Это Козерог так на вас влияет или…

— Или влияла я? — послышался голос склонившейся к микрофону Эшли.

— Не говори «влияла», — попросила Кензи. — Ещё не всё потеряно. Ты не ушла, просто пока что живёшь там. Ты даже могла бы нам помочь.

— Поможем, чем сможем, — пообещал Рейн. Последовала пауза, и камера сдвинулась, когда кто-то пошевелился. Возможно, на том конце связи мобильник держала Эшли. А может быть чьё-то движение покачнуло стол, на котором стоял телефон. — Да. Думаю, мы бы помогли с удовольствием. Здесь скука смертная, а ваше предложение звучит заманчиво, — добавил потише Рейн.

— Тогда мы ещё вернёмся к вам с дополнительной информацией и указаниями, — сказала я. Кензи кивнула. — Вы сами-то в порядке?

— Настолько, насколько это возможно, — ответил Рейн. — Тот разговор после трибунала пошёл на пользу. Мне дали некоторые базовые инструменты, разрешили посещать Эшли, и у меня будет возможность поработать над её руками.

— Я ценю это, — добавила Эшли.

— Мы вчетвером живём в одном строении, — сказал Рейн. — Выходы у каждого из нас с разных сторон здания, так что встречи бывают не слишком часто. Зато стены тонкие, и от скуки мы часто переговариваемся.

— У меня есть соседка по комнате, — сообщила Эшли. — Можно сказать, родня. Её близость в чём-то помогает, но в чём-то причиняет боль.

— С роднёй такое бывает, — поддержала я.

— Агась, — вставила Кензи.

— Полагаю, что да, — добавил Рейн.

— Если эти обновления для моих рук вообще сработают, я не должна к ней слишком привязываться, — сказала Эшли. — Терпению свойственно истощаться.

— Твоему или её? — уточнила я.

— Без разницы, — ответила она.

— Кхм, точно, — сказал Рейн. — Кстати, если мы помогаем, то что делаем?

— Следите за чем-нибудь подозрительным, — предложила я. — За любым, кто с виду слишком уж интересуется, как всё устроено.

— Под это описание подойдёт кто угодно, — заметил Рейн. — Даже мы. Просьба странная, ведь все хотят разузнать как можно больше сразу по прибытию сюда.

— Насколько странная? — спросила я.

— Например, прямо сейчас мы всем интересуемся, — ответил Рейн. — Здесь почти город. В каждом здании свой набор отдельных комнат. Везде широкие дороги, добираться от одного строения до другого приходится дольше.

— Нас распределили так, что если кто-нибудь что-то взорвёт или применит силы, то затронет не более, чем одно-два здания за раз, — сказала Эшли. — Максимум восемь паралюдей.

— И у них есть контрмеры, которые крепятся на лодыжках, — добавила я.

— Да, — подтвердил Рейн. — Почти вся охрана за пределами объекта. У всех всё по расписанию, так что в одном месте в одно время собирается не так много людей. У полицейских есть оружие, пульты дистанционного управления для надетых на нас бомб и доступ к видеокамерам, хаотично размёщенным через неравные промежутки.

— Когда я слышу про камеры слежения, это будоражит моё воображение, — сказала Кензи.

— Постарайся обойтись без глупостей, — голос Эшли был почти родительским. Предупреждающим и наставляющим. — Если ты ошибёшься, это скажется на нас.

— Ага, — сказала Кензи с серьёзным выражением лица. — Этого мне не надо. Я хочу, чтобы вы поскорее оттуда выбрались. Вдвоём.

— Это дело нескорое. Ты можешь звонить нам время от времени, — сказала Эшли.

Кензи улыбнулась.

— Есть какие-нибудь соображения, Виктория? — спросил Рейн.

— Напрашивается вывод, — медленно проговорила я, обдумывая ситуацию по ходу слов, — что для любого опасного человека или группы, способных повлиять на обитателей тюрьмы, будет сложно связаться с достаточным числом людей.

— Враги попробуют затесаться в персонал, — высказал догадку Рейн, я медленно кивнула.

— Возможно. И это лучше вписывается в ту картину, которая у нас есть. Если так, то это веский повод для беспокойства.

— Мы присмотримся, — сказала Эшли. — Так проще, потому что персонал мы видим чаще, чем других заключённых.

— Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится, — сказала Кензи. — Я к твоим услугам.

— Мне нужно, чтобы ты не перенапрягалась, — ответила Эшли.

— Не буду. Со школой всё в порядке, я опережаю учебную программу, это несложно, потому что она занимает только полдня, к тому же я более или менее высыпаюсь.

— Расслабься. Отвлекись от технарских дел, побудь ребёнком. Побегай кругами по полю или что там ещё делают дети, — сказала Эшли.

— Бегать кругами по полю? — спросила я. — Эшли, сколько времени прошло с тех пор, как ты была ребёнком?

— Очень много, — ответила она. — У меня не получилось насладиться детством в той мере, в какой хотелось бы, и те дни я вспоминаю с трудом. Мне не хочется, чтобы один из моих любимых людей совершил ту же ошибку, что и я.

— Ты тоже одна из моих любимых людей, — сказала Кензи.

— Силам свойственно подавлять личность, а такие технарские способности, как у тебя, Кензи, вредят особенно.

— Мне нравится, как ты это говоришь, когда я уже час… господи, уже два с половиной часа работаю над твоими руками, — слегка раздражённо прокомментировал Рейн.

— Тс-с, — сказала Эшли.

— Сыпешь соль на рану. Шучу, конечно. Приятно делать что-то полезное.

Несмотря на тюремное заключение он выглядел весьма расслабленным. Эшли наоборот, казалась немного подавленной.

— Вместе со знакомыми, — Эшли заглянула в камеру телефона, встретившись с нами взглядом. — Я рада, что ты позвонила, Кензи.

— Просто чтобы ты знала, сегодня вечером я планирую отдохнуть от работы. На ужин придёт Виктория. Будем есть пасту, поговорим с родителями, Виктория, кажется, очень им понравилась, особенно моей маме, и я смогу показать мастерскую со всеми своими проектами.

Я обратила внимание на паузу после её слов и взгляды, которыми обменялись Рейн с Эшли на крошечном экране телефона.

Вдали прозвенел звонок, это ворота закрылись в ожидании прибытия поезда.

— На многое не рассчитывай, — сказала Эшли. Кензи тяжело вздохнула.

— Ладно.

— Хорошо, что Виктория заглянет в гости, — сказала Эшли. — Многим из нас надо было навестить тебя раньше. Я бы пришла, если бы получилось.

— Мои родители тебя побаиваются и не хотят, чтобы ты приходила, так что да, вряд ли получилось бы. На самом деле не обязательно говорить «надо», — сказала Кензи. — У всех вас есть свои собственные ожидания и идеи, из-за которых может быть неловко.

— Есть что-то, о чём стоит беспокоиться? — спросила я Эшли с Рейном. Я подняла сумки и перекинула их через плечо.

— Ви-и-и-и-дите? — вмешалась Кензи, поднося телефон ближе к лицу. — Вы двое устроили неловкое положение. Она заволновалась.

— Просто спрашиваю, нужно ли мне беспокоиться.

— Если говорить о тебе, Виктория, то всё в порядке — ответил Рейн.

— Да, с ней всё в порядке, — Кензи покачала головой и улыбнулась. — У меня погостит подруга. В этом нет ничего особенного.

— Во-первых, это особое дело для тебя, — подчеркнула Эшли.

— Потому что раньше у меня никогда не было друзей, а не потому, что есть какая-то причина беспокоиться, блин! Моя мама хорошо готовит, у меня есть вещи, которыми я хочу похвастаться, и…

— Она тебе не мать, а он не отец.

Когда Эшли сказала это, мы уже направлялись к входной двери железнодорожного вокзала. Кензи остановилась как вкопанная.

— Ох, блин, — донеслось от Рейна на заднем плане.

Люди проходили мимо ко входу на вокзал, а мы с Кензи стояли неподвижно, и толпа обтекала нас. К станции подъехал поезд. Шум его приближения, поутих после заезда на станцию, но прибытие поезда всё равно заглушило и прервало все разговоры.

Кензи нажала кнопку на телефоне и поднесла его к уху, повернувшись ко мне спиной.

Я хотела сказать или сделать множество вещей, но сдержалась. Нам ещё предстояла поездка на поезде, и было бы неприятно, если бы я сейчас прервала разговор.

— Эшли… — сказала она. — Эшли, блин, дай мне договорить, ладно? Потому что мне нужно успеть на поезд. Ты ошибаешься, ты врёшь, и я очень обеспокоена твоим враньём. Я сильно от него устала. Это было грубо.

Пауза.

— Да, ну, я тебя очень люблю, но прямо сейчас ты мне не очень нравишься. Я собираюсь повесить трубку. Хм? Да. Хорошо. Отлично.

Завершив разговор, она развернулась полукругом ко мне лицом и улыбнулась.

— Извини. Она хочет, чтобы ты по возможности позвонила ей в конце вечера. Она говорит, что когда-то пожила немного на Земле Н, изучила обстановку и может дать советы о том, кто там находится.

— Так и сделаю, — пообещала я. — Кензи, у меня много вопросов.

— Может, не будем раздувать из этого проблему? — попросила она. — Нужно успеть на поезд, и как я уже говорила, мне не хочется, чтобы у тебя возникли предубеждения или типа того.

— Успеть на поезд? Конечно, — сказала я. — Можем сесть на рейс, и я приеду к тебе. Я не нарушу своего обещания. Просто… хочу убедиться, что не упускаю ничего жизненно важного.

— Мне ничего не угрожает, как и тебе. Моим родителям тоже, и они мои родители, говорю, чтобы просто прояснить ситуацию. Есть фотографии, на которых они держат меня маленькую на руках. Я не пытаюсь сбежать от реальности в технарские увлечения, в подвале не будет никаких пленников, никто не умрёт и не покалечится. Нет ничего «жизненно важного». Давай просто пойдём?

Я кивнула.

Мы подошли к поезду, присоединившись к хвосту короткой очереди заходящих внутрь людей.

— У всех нас странные или распавшиеся семьи, — сказала Кензи. — У Рейна нет семьи, с которой он ладил. У Эшли нет никого, кроме её близняшки.

— Близняшки?

— Вроде того. Она её нынешняя соседка по комнате. У Светы есть только Сталевар, у Криса никого нет, с Тристаном не разговаривают его родители, и он может видеть их только потому, что ходит с ними в церковь. С Байроном чуть проще, но всё равно неловко. И у тебя есть семейные дела, в которые я не собираюсь влезать.

— Спасибо.

— Таким образом, почти нормальные семьи только у нас с Байроном. Бывает, я говорю «семья», и у половины людей в группе становится угрюмое или грустное выражение лица, а у другой половины — выражение «о, нет».

— А я из какой половины? — поинтересовалась я.

— Зависит от дня, но по большей части ты сохраняешь нейтральность, так что всё в порядке. Я к тому, что у всех нас есть свои идеи, и некоторые иногда совершенно неправильные, как у Эшли, и что-то такое простое-обыденное, как ужин с семьёй, воспринимается очень важным событием.

Мы сели в поезд.

— Что мне вообще делать в этой ситуации, Кенз?

— Делай то же, что и планировала. Знаю, ты навещала Криса, и ему это не понравилось, а сейчас ты навещаешь меня. Разница в том, что меня это устраивает, я даже рада, что тебе не всё равно. Просто не… не высказывай ошибочные идеи. Чтобы не судить предвзято.

Я немного задумалась над её словами. Кензи смотрела на меня снизу вверх большими глазами, её кудрявые блестящие волосы были собраны двумя клубочками у основания шеи.

Никакого осуждения во взгляде. Я кивнула ей, но она практически не заметила кивка, словно этот момент подтолкнул её и ускорил. Она пошла вперёд по проходу, высматривая, где лучше сесть.

Мы разместились на четырёх сидениях, каждый из нас занял по два места, сложив рядом с собой сумки и вещи. Кензи несколько раз огляделась вокруг, после чего сняла шлем и маскировочное устройство. Визуальные эффекты исказились — маскировка приспосабливалась к смене положения. Когда камуфляж распространился на сиденье, его поверхность ненадолго исчезла. Кензи постучала по скрытому маскировочному устройству, и сиденье вернулось в нормальное состояние.

— Поездка будет недолгая, — сообщила она. — Мы выйдем на следующей станции.

— Знаю, — откликнулась я. — Тогда, чтобы подыскать тему для разговора, которая не займёт слишком много времени, как у тебя дела в школе?

Возможно, эта тема не подходила для короткой беседы. Впрочем, Кензи была любимицей учителей, да и мне на самом деле нравилась школа с учёбой. К тому же я немного надеялась в будущем возобновить обучение, если бы меня приняли на курсы. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте у нас нашлось кое-что общее для обсуждения.

— Какого рода проекты? — спросила она, когда поезд начал останавливаться. Станция за окном была промежуточной.

— Об изучении паралюдей. По большей части это теория и экстраполяция того немногого, что мы знаем. Мне очень хочется посмотреть, как изменятся курсы в ближайшее время, ведь за последние четыре года мы узнали много нового.

— Вряд ли мне захочется изучать этот материал, — призналась Кензи. — Только не думай, что я вредина и принижаю твои интересы, по-моему, это супер-круто.

— Вовсе не думаю.

— Но я не знаю, чем бы мне хотелось заниматься. Всё кажется очень далёким от меня.

— Ты в пятом классе. У тебя ещё семь лет, прежде чем определиться с решением.

— Семь лет. Внутри меня одна половинка уже хочет стать взрослой, а второй этого очень сильно не хочется.

Мы сошли с поезда. На промежуточной станции в Норуолке вышло не так много людей, поэтому мы шагали почти наедине.

— Почему не хочется? — поинтересовалась я. — Из-за того, что идея романтических отношений вызывает дискомфорт? Ты как-то раз упоминала об этом.

— Знаешь, забавно, что ты спрашиваешь, потому что однажды я упоминала об этом в группе. Эшли задала противоположный вопрос. Она спросила, почему я хочу взрослеть. Крис задал вопрос как у тебя. Спросил, почему я не хочу взрослеть.

— И?

— И я не знаю, — Кензи улыбнулась. — Быть маленькой или быть взрослой, в обоих случаях есть свои трудности. Наверное, мне хотелось бы многое исправить, разобраться в себе и проделать большую работу над тем, чтобы стать лучше за несколько следующих лет.

— Это хорошая цель.

Мы ещё поболтали какое-то время. Кензи с разведёнными в стороны руками шла по бетонному бордюру между газонами и тротуаром, приставляя пятку к носку. Периодически она тыкала меня в здоровую руку, когда хваталась за неё, чтобы не потерять равновесие.

Главным виновником её пошатываний был ветер. Над нами нависал портал, небо на той стороне затянуло тучами. Облака тянулись сквозь прореху, словно через трещину в стекле.

Многие дома пустовали, или на их газонах выставили таблички о продаже. Машин на дорогах и у подъездов было гораздо меньше, чем обычно в заселённых жилых районах.

Район выглядел аккуратным. В то время, как по всему городу и особенно на Земле Н большинство домов собрали из заготовок или возвели наспех, то здесь они были трёхэтажные, обустроенные гаражами. Подъездные дорожки часто были выложены кирпичом в виде узоров. Лишь незначительные детали выдавали отличия от той Земли, на которой я выросла. Газоны либо пересадили с того ландшафта, который был здесь до возведения домов, либо природу просто оставили нетронутой. Почва была неровной, с кочками и густой порослью сорняков, зачастую обгоняющей по росту траву газона. Деревья, стоящие на большинстве лужаек, были старыми, не особо ухоженными с беспорядочно разросшимися корнями и сучковатыми ветками. Многие с наростами на стволах.

Этот район тоже по большей части был пронизан золотыми и жёлтыми прожилками. Середина и обочины дороги обозначались зубчатыми линиями из жёлтых треугольников. В этом районе было не очень много уличных фонарей, поэтому я предположила, что треугольники отражают свет фар в темноте, чтобы водители видели три пунктирные жёлтые линии вдоль границы дороги.

На заборах, придорожных деревьях, камнях на углах участков и других возможных препятствиях были нанесены отдельные пометки жёлтой краской, наклейками или лентами.

Дом Кензи был серо-стального цвета. Он состоял из трёх секций, причём только у самой правой был третий этаж. Под этой более высокой секцией располагался гараж. Крыша, как и у остальных домов, была покатой, но с остроконечным козырьком над входной дверью. Окна были большими, современными. В виде обрамлённых рамами витражей из прозрачного, серо-чёрного, и нежно-розового стекла. На подъездной дорожке стояли две машины. В одной из них я узнала фургон, на котором возили технарские вещи.

Кензи вытащила висящую на шее цепочку с ключом и открыла им дверь.

Стены были цвета баклажана, впрочем, каким-то образом это не выглядело безвкусицей. Всё фойе занимали картины. Чёрно-белые либо почти чёрно-белые с выразительно яркими жёлтыми и оранжевыми штрихами, привлекающими внимание. Ещё ряд картин поднимался вдоль стены параллельно лестнице. Я почувствовала запах итальянских специй и услышала легкое шипение пара из кухни, как при готовке мяса.

— Я пришла!

В дверях кухни появилась мать Кензи, цвет её фартука сочетался с облицовкой стен и синим декором кухни, виднеющимся позади неё. Она вытерла руки полотенцем.

— Виктория. Очень приятно видеть гостей. Нам редко выпадает такая возможность, потому что у нас в доме есть Технарь, которая не всегда убирает за собой.

— Ма-а-а-ам.

Ирен поджала губы, а потом слегка мне улыбнулась.

— Сегодня всё прошло хорошо?

— Вполне хорошо, — я открыла свою сумку. — Хотела принести вина, но идея показалась сомнительной, потому что мы не исключали вероятность драки. Я прихватила шоколад.

— Шоколад всегда приветствуется, — Ирен взяла коробку. — Ох, так мило, спасибо. Приятно слышать, что всё прошло хорошо. Интересно, кто наши соседи сразу за тем порталом.

— Я встретилась с ними, но до сих пор не уверена, что они за люди, — сказала я. — Могу рассказать о них позже.

— Может быть, за ужином, — улыбнулась Ирен. — Как дела, Кензи?

— Я в порядке, спасибо, что спросила, — ответила Кензи. — Ужин пахнет потрясающе.

— Кстати! Виктория, ты проголодалась? Я тут соображаю, сколько макарон и чесночного хлеба приготовить.

— Вообще да, проголодалась. Сегодняшние дела заняли много времени, и у меня не было возможности пообедать.

— Идеально.

— Я редко ем, и как правило съедаю мало, — вклинилась Кензи. — Маме надоело спрашивать меня, потому что ответ всегда один и тот же…

Кензи вжала руки в живот, прижимая к нему рубашку, чтобы показать свою худобу. Взглянув на меня, она заметила сумки, которые я по-прежнему держала в руках. — Ой! Поставь их куда-нибудь.

— Можешь сложить вещи в углу гостиной, — предложила Ирен Мартин.

Гостиная была скорее лавандового, чем баклажанного цвета, с плотным белым ковром и симпатичной мебелью. Светлый оттенок комнаты хорошо сочетался с проникающим в неё светом. В одном углу комнаты был расстелен брезент. На брезенте стоял мольберт, а рядом с ним деревянная подставка с красками.

Одну половину кофейного столика занимала расстеленная газета, где была разложена горсть шестерёнок с осколками стекла. И бумага, и стекло с шестерёнками были покрыты пылью.

— Мамино искусство, — указала Кензи на мольберт. — Поначалу её поделки получаются ужасные, но потом она практикуется и становится очень талантливой.

— Невежливо называть их ужасными, — сказала Ирен позади нас.

— Но это правда! Ты очень-преочень хороша во всём, чему только научишься. Ты потрясающий повар, и я помню, как ты сделала потрясающие витражи. Лучше, чем те, которые у нас сейчас в окнах.

— Это было очень, очень давно, — сказала Ирен. — Я удивлена, что ты запомнила.

Кензи энергично кивнула.

— Я не настоящий художник, — уточнила мама Кензи, глядя мимо нас на картину. — У меня нет своих идей, я опираюсь на чужие. Кроме того, у меня нет терпения подолгу заниматься чем-то.

Картина была выдержана в оттенках индиго и тёмно-синего: три пожилые женщины с искаженными лицами цеплялись друг за друга в попытке дотянуться до неба. Картина была неполной: одна пожилая женщина с накинутой на голову шалью осталась недорисованной. Вместо лица был только тёмно-синий овал, руки тоже остались просто намеченными.

— Это ты нарисовала?

— Я. Картина ещё не готова.

— Выглядит очень красиво.

— Спасибо, — Ирен положила руку мне на плечо. — Когда-нибудь я к ней вернусь. Тебе что-нибудь нужно?

В ответ на предложение я покачала головой.

— Джулиен вышел взять кое-какие ингредиенты, которые я забыла. Он вернётся через несколько минут. Кензи, почему бы тебе не устроить Виктории экскурсию? Мы поговорим за ужином. Мне интересно подробно вас расспросить и узнать побольше о том, что вы делаете.

— Звучит заманчиво, — сказала я.

Кензи повела меня по лестнице на верхний этаж. На чёрно-белых фотографиях были запечатлены Джулиен вместе с Ирен. То тут, то там попадались фотографии Кензи.

— Я покажу тебе свою комнату!

Насколько я помнила, Ирен занималась дизайном интерьера. У меня сложилось впечатление, что дом был представлен скорее как своего рода выставка, чем жилище. Стены необычной расцветки с картинами ярко-красных и жёлтых тонов привлекали внимание до такой степени, что глаза разбегались. Однако стиль во всех увиденных мною комнатах сочетался безошибочно. Мне подумалось, что слишком долгое пребывание в этом доме может вызвать головную боль.

— Вот туалет, если понадобится, — сказала Кензи. — Кабинет папы. Иногда он заходит туда покурить, вентилятор выдувает дым в окно, но там всё равно воняет, поэтому мы держим дверь закрытой. Комната родителей в конце коридора, а здесь моя.

Если не считать нескольких ярких акцентов, все комнаты до сих пор были выдержаны в холодных синих и пурпурных тонах с одноцветным полом, произведениями искусства и плиткой. Комната Кензи была не раскрашенной, но со стенами, обклеенными картинами. Похоже, что кровать Кензи застелила самостоятельно, а не по поручению кого-то из родителей. Рядом стояло два письменных стола и одна книжная полка, все заваленные бумагами и разными вещами. В пластиковых ящиках лежали кучи различных электронных устройств.

До меня донёсся запах готовящейся внизу еды. Я ощутила голод.

— Ты рассказывала, что много переезжала. Наверное, приятно найти место, где можно обжиться и обустроиться по вкусу? — спросила я.

— Вот уж точно, — подтвердила Кензи, подпрыгивая на месте. — Плакат команды. Здесь я.

Плакат балтиморской СКП. На нём я увидела Мэйдэя, хотя и не на лидерской позиции. Он был вторым в заднем ряду из взрослых членов команды, расположившихся за плечами впереди стоящих. Стражи были группой многочисленной и не такой организованной, как Протекторат. Одни сидели на стульях или на корточках перед выстроившимися героями, другие взгромоздились на возвышения позади членов группы в задней правой части шеренги.

Я рассмотрела Кензи. Она выглядела крошечной, в её маску была встроена одна большая линза. Руки были очень худыми, обе ладони казались размером с её голову из-за громоздких перчаток, каждая с линзой на тыльной стороне.

— Вот ты какая, Оптика. С камерами в руках?

— Я называла их фотороботами. Они были не очень хороши, и их никогда не получалось использовать вне тренировок. Если приглядишься, то заметишь мою светопушку.

— Вижу. Это действительно круто, — сказала я. — Старая команда.

— Я скучаю по ним. Здесь Птичий, Парализатор, Брелок, Румянец, вот здесь Прикус. А тут, видишь, Мэйдэй, Черепах и Аэробат… с некоторыми мне даже не удалось пообщаться. Они всегда были заняты.

— Мне знакомы многие из этих имен, — сказала я. — Хороший плакат. Тебе удалось отыскать его после того, как всё произошло?

— Мама с папой заплатили, чтобы вывезти вещи из нашего дома, но плаката среди них не оказалось. Фотография была в журнале, который они сохранили. Я вырвала её оттуда. Изображение не такое отчётливое, и мелкие детали немного сместились там, где я несколько раз повышала качество, а компьютер ошибался, но оно довольно хорошее.

— Есть несколько вещей, которые мне хотелось бы спасти, — сказала я. — Остальные удалось раздобыть. Плакат, например.

— У меня тоже. Фото не оригинальное, оно было на заднем плане картинки с карты памяти, и программа перенесла подпись с рамки.

Чтобы взглянуть, мне пришлось обойти шкаф с пластиковыми контейнерами. На единственном свободном участке стены расположилась фотография в рамке. Рамка была очень массивная, а сама картинка такой маленькой, что я могла бы закрыть её прижатой к стеклу ладонью. Там была Ирен. Не столь изящного телосложения, очень уставшая, с запеленутой Кензи на руках. В отличие от большинства семейных и личных портретов в доме фотография была не чёрно-белой, а под изображением толстыми буквами было написано «КАНЗИ».

— Канзи?

— Моё имя. Никогда не любила его объяснять. Мне всегда приходилось диктовать его по буквам.

— Мне нравится, — сказала я. — Но и Кензи мне тоже нравится.

Она яростно и чересчур картинно кивнула, после чего повела меня по комнате.

— Ещё всякие штуки от старой команды, видишь? У меня была игральная карта Оптики.

— Свайп-карта, — сказала я.

— Да! Ты знаешь про свайп-карты! Так круто.

— Можно глянуть?

— Да, конечно.

Кензи казалась счастливой и полной энтузиазма. Карта была в рамке, но рамка крепилась к стене веревочкой, и её можно было перевернуть, чтобы заглянуть на обратную сторону. На карте были написаны характеристики со способностями. Люди, которые играли на консолях, могли взять карту в руку и провести ею, как кредитной или дебетовой карточкой, чтобы призвать союзника или создать эффект.

— Я была картой поддержки. Ею редко пользовались, потому что меня нельзя было вызвать на бой, — сказала Кензи. — Своего рода облом.

Я знала, что в той игре Эми тоже была картой поддержки. Эффект значительно преуменьшили, но её карта всё равно пользовалась популярностью, потому что целителей было не так уж много. По большей части я узнала это из разговоров Дина, Криса и Денниса. Рыцаря, Крутыша и Стояка.

— У меня тоже была своя, — сообщила я. — Но в ней не было ничего особенного, несмотря на мою популярность в то время.

— Это так круто. Дай-ка посмотрю, кажется, у меня есть и другие штуки. Старые товары, которые я нашла. Очень сложено, когда наступает конец света и всё такое.

Она принялась рыться в вещах, а я посмотрела на другое украшение стены.

Схема рассадки для групповой терапии. Кензи соединялась линией со Светой и Крисом. Крис с Девой, Дева с Рейном, Рейн с Тристаном, Тристан со Светой, замыкая круг.

Рядом были подписи. Между Эшли и Рейном «руки» и «небогатые». Между Рейном и Тристаном «сожаление» и «мальчики-подростки». Между Тристаном и Светой были «Сталевар» и «герой», и всё в том же духе. Другие заметки загромождали поля, по-видимому, больше о группах из трёх человек или групповой терапии в целом, с темами прошлых обсуждений, написанными мелким шрифтом с пометками или символами тут и там.

Заметка, которая привлекла мое внимание, была о Крисе и Эшли. Там было «тёмные», «поменялись местами?», а затем вопросительный знак с примечанием, разобрать которое получилось бы, лишь уткнувшись в бумагу.

«Ямада сказала, что у них много общих тем для разговоров, но каких? Не понятно».

— Моя схема рассадки! — воскликнула Кензи с энергичностью и внезапностью, от которой я подскочила. — Не давай мне повода начинать. Честно, лучше не надо, потому что я могу бесконечно рассказывать о группе, а мне хочется поговорить и о других вещах.

— Не буду, не волнуйся.

— У меня есть ещё официальная продукция из большого пакета с пластиковыми товарами. Он был размером с мою голову. Пакет продавали за двадцать баксов, хотя раньше он стоил бы, наверное, четыре. Я искала что-нибудь про балтиморскую СКП. И про себя тоже там нашла!

Это были пластмассовые фишки с рельефным изображением. Такие обычно доставали из игровых автоматов, располагавшихся возле входа в продуктовые магазины и торговые центры. Одна фишка была с Оптикой, другая с Прикусом и ещё одна с кейпом, которого я вообще не знала.

— Здорово, что ты смогла найти подобные сувениры, — я взяла Оптику и наклонила фишку так, чтобы свет и тень отчётливее подчеркнули контуры. — Вот бы и мне отыскать побольше таких вещей.

— Хорошие были дни? — спросила Кензи. Я кивнула.

— Я сожалею о многом, чему не уделяла достаточного внимания, но дни были хорошие.

— По-моему, очень важно хранить воспоминания. О! Вот отличная причина показать тебе это!

Кензи вышла за дверь, оглянувшись лишь на полсекунды, чтобы убедиться, что я иду следом. Я вышла за ней недостаточно быстро, поэтому она снова появилась в дверях, вся в нетерпении.

— Показывай дорогу, — сказала я.

Пока всё шло не так уж плохо. Она была ребёнком.

Я оглянулась на комнату, которая совсем не соответствовала остальной части дома, закрыла за собой дверь, и последовала за Кензи.

Она ждала у двери, ведущей из прихожей в гараж.

— Моя мастерская, — объявила она. — Не зацепись за провода, иначе всё свалишь в кучу. Тут слишком много вещей, которые можно опрокинуть, если споткнуться в темноте.

Гараж выглядел вполне стандартно. Бетонный пол, древесина, открытая проводка. По всему помещению были разбросаны технарские приспособления. На одном столе размещалась большая часть завершённых работ, на другом лежали инструменты и что-то, что выглядело как проект в работе. Рядом стояло два больших куба, в одном из которых я узнала проекционный ящик.

— Проект по телепортации пришлось прервать, — Кензи достала телефон, экран которого светился, и махнула им в направлении одного ящика. Он выглядел так, будто яйцо в форме куба треснуло и обнажило внутренности, среди которых виднелось смутное подобие полуметрового человеческого скелета, как если бы скелет был сделан из металлических коробок и электроники. — Вот камера времени, ты её знаешь.

— Знаю, — я отметила, что камера была открыта и разделена на части. — Ты её обновляешь?

— Исправляю. Технически обслуживаю. В ней постоянно ломается всякое, поэтому на неё уходит больше времени.

— А ты не слишком много работаешь? — я просто вынуждена была об этом спросить.

— К одиннадцати уже в постели, — уверенно сказала она. — Я не всегда сплю, когда лежу, но всё равно к одиннадцати я в постели.

— Сон — это важно, — сказала я.

— Важно — это поймать плохих парней и надрать им столько задниц, что мы станем знаменитыми и все нас полюбят, — сказала она. — Никто не говорит: «Блин, Кензи, ты так хорошо легла в постель два месяца назад». Все говорят: «Вау, ты создала камеру, которая может видеть чьи-то самые сокровенные желания. Сколько тебе заплатить, чтобы ты хранила молчание?»

Когда я посмотрела на Кензи, в её взгляде промелькнули озорные искорки. Она опустила глаза, уставившись в телефон.

— И какую ты обычно запрашиваешь цену за молчание?

— О, в зависимости от того, насколько это ужасно, но обычно дело не в деньгах. У большого крепкого парня есть тайная мечта стать балериной? Я обойдусь с ним полегче. Скажу, что ему нужно обнять меня и записаться на урок танцев, осуществить эту прекрасную мечту. Если он заупрямится или испугается, тогда взамен я заставлю его раз в неделю угощать меня мороженым, буду использовать эти возможности, чтобы он меня слушался.

— Так вот как это работает? — спросила я.

— Агась, — Кензи притворялась серьёзной. Она смотрела в телефон, нажимая какие-то кнопки. — Если тайное желание окажется не столь прекрасным, например, я не знаю, свежевать людей, тогда я бы назначила цену в десять миллионов долларов или что-то в этом роде. А потом всё равно сдала бы полиции.

— В высшей степени разумно, — я наклонилась к столу, изучая разные линзы и металлические сегменты с отверстиями. Попадались компьютерные чипы, одни были полуразобраны, а другие переделаны в чудовища Франкенштейна. — Где ты берешь деньги на эти запчасти?

— У родителей, — сказала она. — Немного роюсь в мусоре. Одно время людям привозили очень плохие компьютеры, которые добыли на Земле Бет и очистили. Вот только многие из этих компьютеров были полный хлам. В день вывоза мусора я могла выйти с тележкой и забрать как минимум парочку.

Я кивнула. У меня не получалось толком разобрать логику расположения некоторых элементов сборки или того, что на самом деле было построено. В некоторых местах материал переставал походить на компьютерные чипы и превращался в трёхмерное нагромождение контактов. Одна деталь вообще висела между тремя другими чипами за счёт магнитов.

— Кстати, насчет камеры желания я шучу. Как-то раз попробовала собрать, но на самом деле ничего не сработало. Мне понадобилась бы тонна сканирований, чтобы разобраться, с чего хотя бы начать.

— Я так и подумала, — ответила я.

— А это — камера, над которой я работаю для Тристана и Байрона, — Кензи похлопала по коробке. Неизвестно, что было внутри, но прозрачную линзу камеры лизали языки бледной энергии. — В ней не хватает деталей.

— А что-нибудь кроме них получится разглядеть? Просто интересно.

— Без понятия. Но если у меня получится в этом разобраться, я скорее всего перейду к вещам посложнее. Может, если я пойму, как хотя бы заглянуть в замочную скважину, то дверь удастся открыть. Ну а какие эти двери на самом деле, зависит от того, что из себя представляют Байрон и Тристан.

— У меня в квартире есть документы о том, куда деваются физические тела Изломов, когда они переходят в это состояние. О том, куда выгружается сознание из нестандартных мозгов. Вряд ли что-нибудь из этого тебя вдохновит, но зато может подтолкнуть к каким-то обоснованным предположениям.

— Было бы здорово. Но я не уверена, что пойму всё до конца. Сможешь объяснить непонятные места?

— С удовольствием, — ответила я. — На самом деле, мне чертовски нравится всё это изучать, и я бы с радостью попробовала передать знания тебе.

— Потрясающе, — Кензи энергично и поспешно закивала, выражая готовность сразу развить тему. Она достала телефон, положила его на стол рядом с собой и крутанула, отчего тот завертелся на месте. — Я хочу им помочь.

— Я тоже. Я хочу помочь многим людям.

Телефон остановился. Кензи наклонила голову, уставившись в экран.

— Что-то случилось? — спросила я. Было бы немного неловко проделать весь этот путь сюда только для того, чтобы нас вызвали по кейповским делам или для помощи кому-то ещё. Семья Кензи казалась строгой, они могли не одобрить перемену планов.

Не отрывая взгляд от экрана Кензи продолжила:

— Наверху я сказала кое-что про воспоминания и памятные вещи. Это…

Она похлопала по ящику рядом с собой. Он был таким же высоким, как и она сама, но узким. Больше походил на колонну, чем на что-то ещё.

— Это мой дневник.

— Твой дневник?

Она отвела взгляд от телефона и ещё раз торопливо кивнула мне с широко открытыми глазами.

— В основном.

— Он больше, чем твоя камера времени.

— Это что-то вроде коробки для проектора, но более специализированная, — Кензи достала с полки коробку из-под обуви и поставила на стол. Она была наполовину заполнена плашками, похожими на карты памяти. Такие подключали к компьютеру, чтобы увеличить объём оперативки. Кензи пошарила внутри и вытащила одну.

— Видишь? Я беру это и вставляю, проверяю, что оно включено, и…

Ящик засветился. Комнату заполонили образы.

Сеанс групповой терапии. Волосы у Рейна были немного короче, чем на момент нашей первой встречи.

Мой взгляд задержался на Джессике, стоявшей на краю сцены. При виде её лица я почувствовала укол сожаления.

— На каждой карточке есть отметины, видишь? — Кензи продемонстрировала мне карту памяти, где через равные промежутки были нанесены цветные мазки. Розовый, фиолетовый, розовый, красный, чёрный, розовый. Голубой, жёлтый, красный, жёлтый, пробел, голубой, жёлтый, красный, фиолетовый. — Каждый из них — это сцена.

Она промотала сеанс групповой терапии. Похоже, основное внимание уделялось Кензи и Свете.

— Так много записей, — заметила я. Каждая карточка по размерам походила на зажигалку, только чуть длиннее и тоньше. Обувная коробка была заполнена ими наполовину.

— Ну, я в некотором роде жульничаю, — сказала она. — Кое-что из этого происходило в прошлом, а кое-что — в будущем. Это мои мечты или фантазии. Приятнее видеть всё своими глазами, чем случайно воображать, сбиваясь с мысли, понимаешь?

— Мечты? — переспросила я.

— Ну. Наподобие этой, если я нажму несколько раз вперёд…

Света и Кензи разговаривали, гуляли, снова общались, Света выглядела расстроенной, и Кензи обняла Свету. Затем появилась домашняя сцена с Кензи, Светой и Сталеваром, Кензи сидела на диване, завернувшись в одеяло.

— На самом деле последних нескольких сцен никогда не было, — объяснила она.

— Как ты их различаешь? — спросила я.

— По цветовым кодам. Для меня это вполне интуитивно понятно, но я сама их придумала, так что не знаю. Хмм…

Она подключила другую карточку и нажала на кнопку сверху несколько раз. Появились первые изображения.

Она вместе Мэйдеем, держащим руку на её плече.

Кензи встала рядом со своей голограммой и посмотрела на Мэйдея. Я обошла вокруг, разглядывая с разных сторон.

— Реалистично.

— Агась.

— Ты рассказывала об этом миссис Ямаде?

— Ой, — Кензи выглядела удивлённой. — Ну…

— Не рассказывала.

— Я упоминала, что веду дневник, в котором пытаюсь изложить свои мечты и надежды более осязаемым образом. Я просто… не упоминала, что дневник визуальный.

— Почему же?

— Я боялась, что она скажет перестать так делать, а мне не хотелось. Это приятное занятие, когда у меня плохое настроение.

Я прошла мимо, рассматривая ещё одну сцену. Кензи промотала её, остановившись на своём изображении в роли Оптики, линзы на перчатках ярко светились. Её костюм был порван, линза на маске разбита, девочка истекала кровью.

— Немного глупо, да ведь? — спросила она. — Я спасаю всех, и в итоге всё приходит в порядок. Странности между мной и другими прекращаются.

— По-моему, совсем не глупо, — сказала я. — Ты же не обязана показывать мне всё до конца. Если хочешь сохранить это в тайне…

— На самом деле я не очень-то скрываю свою личную жизнь, — сказала Кензи. — В этой коробке есть много чего. Если захочешь на что-нибудь взглянуть.

Я подошла к коробке из-под обуви и заглянула внутрь.

— Ну, разве что, давай обойдёмся без ярко-розовых, если ты очень уж не хочешь вторгаться в личную жизнь. Я ещё не во всём разобралась до конца.

— Поняла. Никаких ярко-розовых, — я смотрела на карточки, пытаясь придумать, как сформулировать свои мысли. Кензи показывала мне дневник неспроста.

— Красная? — вытащила я карточку.

— Боль.

— Фиолетовая?

— Сцена действия. Вставь её.

— Мне было бы неловко. Если это твой дневник, то он слишком личный.

— Я как открытая книга, — заявила Кензи. — Вставь. Я уже не помню, что там записано.

Я вытащила карточку, вставленную в верхнюю часть механизма, и засунула другую.

Кензи падает на тротуар, царапая запястья, её лицо искажено. Позади стоит мальчик постарше. Чернокожий, бритоголовый, в школьной форме.

— Самое весёлое здесь в том, что мне пришлось корчить кучу смешных рож, прежде чем я подобрала правильное выражение.

— Хулиган? — спросила я.

— Агась. Мне приходилось нелегко с другими учениками в Балтиморе. В основном, потому что я странная и вроде как сильно сломанная.

Я пролистала вперёд. Кензи дала отпор хулигану.

— На самом деле этого не случилось. Мне было интересно, что произойдёт, если я так поступлю.

Ещё одна сцена. Кензи в кабинете перед школьными завучами.

— А вот это было. Я попадала во множество неприятностей, даже когда ничего не делала, только старалась, чтобы мною не помыкали. Я не так часто давала сдачи.

Ещё одна сцена.

Кензи и мальчик обнимаются, в то время как завуч с мрачным видом стоит рядом, скрестив руки на груди.

— Я увидела такое по телику, и мне стало интересно. Лучшее завершение сценария, если бы такое вообще случилось. Мы обнимемся, помиримся, найдём общий язык, и меня защитят. Мне такое нравится. Это просто, может, почти правдоподобно, так ведь?

— Может быть, — согласилась я. — Но тот, кто притесняет девочек на пару лет младше, вряд ли может быть милым. Я чувствую, ты заслуживаешь лучшего, чем он.

— Спасибо за такие слова, — Кензи пожала плечами. — Видеть их и время от времени возвращаться к ним, это ощущается как… почти облегчение. Словно я всё смогу понять, если воссоздам ситуацию и загляну в прошлое.

— Тебе не кажется, что это бессмысленно? — спросила я.

— О, конечно, — отозвалась Кензи. — Поставить ещё одну?

— Похоже на навязчивую идею, — заметила я.

— Меня устраивает, — сказала она. — Всё справедливо, когда я поступаю так с другими. Услуга за услугу.

Я выбрала новую карту памяти и перевернула её.

— Раньше я спрашивала насчёт ресурсов, и, похоже, в какой-то момент они у тебя закончились.

— Чего?

— Может, я неправильно читаю этикетку, но, похоже, у тебя много карточек с пробелами или разрывами между цветными пометками, значит у тебя два набора сцен на одной карточке.

— Это не так, — сказала Кензи. Она подошла, и взяла карточку. — Ага, не так, ты неправильно поняла. Белый — тоже цвет, просто его легко не заметить на фоне белой этикетки.

— А-а, — протянула я.

— Ты сможешь разобраться, если будешь знать, что означают надписи. Жёлтый, фиолетовый, красный, красный, белый, нежно-голубой, зеленый. Фиолетовый — сцена действия, красный — это боль, так? Я прошла через неё. Белый — это конец, голубой — это где я маленькая. Зелёный — счастлива. Итак, в этой сцене я, скорее всего, ввязываюсь в драку, получаю травму, а потом умираю. Тогда я перерождаюсь или возрождаюсь. Многовато цветов, так что это сбивает с толку.

Я несколько раз моргнула, пока осмысливала сказанное, сверяясь с цветами, чтобы убедиться в их значении.

Кензи улыбнулась и вложила карточку мне в руку.

— Вставь. Посмотрим, права ли я.

Я сомкнула ладонь вокруг карточки, и вокруг руки Кензи:

— Джессика тоже знала об этом?

— Мы это обсуждали. Не то чтобы я создавал реалистичные изображения или что-то в этом роде, но я изучала эту тему.

Я кивнула.

— А теперь ты в порядке?

— Я довольна своей ролью в нашей почти целой команде. Но скучаю по Эшли и Рейну.

— В последнее время ты наносила белые отметины на карточки?

— Нет, и даже если бы захотела, то на это нет времени, — сказала она. — Есть и другие, увлекательные занятия. Всё по-настоящему в порядке.

— А что, если… — начала я, — если я попрошу тебя рассказывать, какого рода сцены ты готовишь, когда занимаешься подобными проектами? Ты могла бы сообщить мне, если начнёшь готовить что-нибудь с белыми отметинами на этикетке.

— Возможно, — ответила Кензи. — А если с розовыми?

Я заметила тот самый озорной огонёк в её глазах.

Я задумчиво наморщила нос.

— Держишься за руку?

— Целуюсь, — прошептала она.

— Ага. Готова помочь тебе советом, когда доберёшься до этого момента, — сказала я.

— Добираться я буду долго, от нескольких лет до бесконечности, — она провела рукой по крышке коробки с проектором. — Ладно. Я смогу тебе рассказать.

— Отлично, — я положила чип обратно в коробку и немного порылась в ней. — Так много. Сколько времени требуется, чтобы записать каждую?

— Минут пятнадцать, примерно, — ответила Кензи. — Полчаса, если я занимаюсь чем-то вроде просмотра телевизора во время работы над ними.

— Пятнадцать минут на карточку или пятнадцать минут на…

— На сцену. Это расслабляюще. У меня есть и другие проекты, например, несколько чат-ботов, которые отправляют дружелюбные сообщения в ответ на правильные триггерные фразы, а ещё я пыталась подружиться с некоторыми птицами и другой живностью по соседству, но в последнее время это приносит всё меньше удовольствия.

— Похоже, это всё вариации на одну и ту же тему, — заметила я.

— Это…

Кензи умолкла, когда послышался стук в дверь.

Пришёл Джулиен.

— Можешь накрыть на стол? — попросил он.

— Да, конечно, — откликнулась Кензи. Она снова повернулась ко мне, — после ужина я хочу показать тебе предварительные материалы.

— Жду с нетерпением, — я последовала за ней из гаража в коридор. — Здравствуйте, мистер Мартин.

— Хорошо, что ты смогла заглянуть, — сказал он. — Как рука?

— Болит, но я готова уже терпеть боль, только бы избавиться от перевязи и снова орудовать рукой. Единственная причина, почему я ещё этого не сделала, в моей уверенности, что руке потом станет хуже и заживление замедлится.

— Следуй указаниям врача, — посоветовала Ирен.

— Так и поступлю, — ответила я.

На лице Джулиена я отчётливо увидела то самое торжественное выражение, которое иногда замечала у Кензи. Впрочем, у него такой вид был по умолчанию, а торжественность больше походила на невесёлую и похоронную, в то время как торжественность Кензи мне больше казалась проявлением глубочайшей искренности.

Может быть, я судила предвзято, может, чего-то не понимала, однако и отец, и дочь в этом плане были весьма похожи.

«Она тебе не мать, а он не отец», — вспомнились слова Эшли. Но я уже пообещала отложить в сторону предрассудки и относиться к семье Кензи нейтрально. Некоторые моменты казались мне странными, но любой человек время от времени ведёт себя странно.

Странно, что единственные фотографии Кензи, которые я видела, были сделаны в младенчестве, и в течение примерно последнего года. Странно, но не подозрительно, учитывая, как много людей потеряли дома и нажитое имущество в ходе «Золотого Утра» и в последующие месяцы.

— Как ваша работа, мистер Мартин? — спросила я. — Наверное, много дел.

— Дела просто кошмар, — сказал он. — Аренды, массовые переезды, отключение электричества, едва клиент приезжает смотреть квартиру. Слышны ли какие-то новости о том, кто и как это сделал?

— Мы знаем, как. И потихоньку приближаемся к тому, чтобы выяснить, кто за этим стоит.

— В каком плане «мы»? — спросила Ирен, помешивая лопаткой красный соус.

— На самом деле, это прямо вот «мы». Наша команда делает успехи. Огромную роль в этом сыграла Кензи.

— Спасибо, — небрежно сказала Кензи. Она натянуто улыбнулась мне, раскладывая салфетки, вилки и ножи.

— Я не удивлён, — произнёс Джулиен. — Она просто нечто.

— Пенне с острыми итальянскими колбасками и томатно-базиликовым соусом для пасты, — объявила Ирен. — Джулиен?

Отец Кензи взял тарелку.

— Вам предстоит рассказать, что случилось в этих… как их там называют? Тупиковых мирах?

— Тупиковых мирах, да. Мы прогулялись там сегодня днём. Поговорили с Богом Неудач, Маркизом и несколькими другими. Всё прошло довольно дружелюбно, как обычно бывает в таких случаях.

— Некоторые были неприветливы, но это в основном местные жители, — сообщила Кензи.

— Определённо, — сказала я. — Антикейповские настроения. Скрытое недовольство.

— Наслышан про них, — Джулиен взял очередную тарелку и поставил на стол. — Я не разделяю их взглядов. И даже если бы разделял, добром бы это не кончилось, учитывая, какая у меня дочь.

— К тому же это было бы как-то неправильно, а? — спросила Кензи.

— Садись, — сказал Джулиен.

— А? А?

— Не будь занудой. Садись. Стол почти накрыт.

Я подошла к столу. Сходив за парой кувшинов с водой и чем-то ещё, Кензи поставила их на стол.

— Пахнет потрясающе, — похвалила я. — Не могу дождаться.

— Моя мама отлично готовит, — сказала Кензи.

— Кстати, если я правильно помню… — произнесла Ирен. — Ты из семьи паралюдей?

— Сложная тема, не годится, — Кензи поставила на стол солонку и перечницу.

— Не годится, — согласилась Ирен. — А насчёт учёбы? Работы?

— Можно и про то, и другое, до Золотого Утра я изучала паралюдей.

— И она работала в Патрульном блоке, — добавила Кензи. — Кейпы и всякое, связанное с порталами.

— У вас всё связано с силами и к ним же сводится, — Ирен коротко рассмеялась.

— Так и есть. Признаю.

— Всё это очень опасно, не так ли? — уточнил Джулиен.

— Папа.

— Извини. Я пообещал, что не буду, а сам вернулся к этой теме, — сказал он.

Я присела на стул. Ирен расположилась напротив меня, а Джулиен рядом с ней.

Кензи не спешила садиться, вместо этого она взяла свою тарелку.

— Кензи? — спросила я.

— Сделай мне одолжение. Не придавай этому большого значения?

— Чему?

Она взяла отцовскую тарелку и переставила туда, где раньше стояла её собственная. Свою тарелку Кензи поставила перед отцом.

Выражение его лица изменилось. Стало торжественным и мрачным одновременно.

— Ешь из своей тарелки, — сказала мать.

Кензи обошла папу, втиснулась между обоими родителями, и взяла отцовскую тарелку. Она вывалила большую часть содержимого на тарелку мамы. Паста, сосиски и красный соус пролились на колени Ирен.

Мать отдёрнула руки, её лицо на мгновение исказилось, прежде чем усилием воли она вернула себе почти нормальное выражение. Ирен старалась не прикасаться к еде и не вытирала её.

— Кензи, — я встала.

— Сядь. Пожалуйста. Это просто семейные заморочки, всё нормально.

— Это вовсе не выглядит нормальным. Что происходит?

Вилка заскрежетала по тарелке, когда Кензи вывалила еду и перемешала. Её паста смешалась с маминой, а часть еды Ирен отправилась в тарелку отца. На столе царил беспорядок.

Ирен начала подниматься, попутно загораживая мне путь к дочери.

— Нет, — почти выкрикнула Кензи. Слово как нельзя лучше сочеталось с её тоном.

— Тебе не следует указывать нам, что делать, — сказала Ирен. Она всё сильнее гневалась и закипала. Её пальцы вцепились в край стола. — Тебе нужно самой съесть свой ужин.

— Дело сделано. Не стоит с этим бороться, Рен, — Джулиен выглядел почти сдавшимся. Он коснулся руки своей жены, и та замерла. Джулиен погладил её, Ирен села, по-прежнему заметно кипя от злости.

Джулиен тоже был не очень спокоен. Его челюсть напряглась.

Кензи ещё поскребла металлом по керамике, после чего расставила тарелки по местам. Прежде чем она успела сделать что-то ещё, я обогнула стол и схватила Кензи за запястье.

— Хватит.

Кензи посмотрела на меня и одарила ухмылкой:

— Знаешь… им не надо было позорить меня этим вечером. Они должны были вести себя нормально, всё должно было пройти приятно.

— Что происходит? — спросила я.

Она полезла в карман за телефоном, нажала кнопку и кинула мобильник мне.

— Спалились. Как всегда.

В телефоне шла трансляция с камеры. На экране виднелась кухня. Я вошла в поле зрения камеры, где готовились макароны и соус, а затем оглянулась в поисках объектива.

Им оказалась поверхность одного из шкафов, выкрашенная в синий цвет. Без бугорков, без точек, без отметин. Гладкая на ощупь.

— Тогда съешьте то, чем собирались меня накормить, — сказала Кензи. — Можете встать из-за стола, когда всё съедите. Или когда Виктория уйдёт.

Ни один из родителей не сдвинулся с места и не притронулся к еде.

— Да, я так и думала, — произнесла Кензи.

— Что они сделали? — спросила я.

— Не важно. У нас прекрасная еда, — она взяла вилку и наколола кусочек макарон с моей тарелки. — Нам нужно поесть.

— Нет, Кенз, — сказала я. — Нам нужно поговорить об этом.

— Ты сказала, что голодна, а она реально хорошо готовит, — заметила Кензи.

— У меня пропал аппетит, — мягко произнесла я. Причём не солгала. Чувство голода сменилось ощущением стянувшихся от напряжения внутренностей.

— Ладно, — Кензи с размаху отложила вилку.

— Можешь объяснить подробнее? Это совсем не нормально.

— В гараже? — предложила она.

Я кивнула в ответ:

— Хорошо.

Кензи отодвинула стул от стола так резко, что стол отпихнуло к родителям, и направилась к гаражу. Я положила руку ей на плечо, направляя и поддерживая, но Кензи вдруг остановилась. Она повернулась к тем двоим, которые сидели без единого движения с опущенными глазами.

— Это планировалось как приятный ужин, и просто… вы что, думали, если пригласите её сюда, я потеряю бдительность? — Кензи монотонно рассмеялась с широкой улыбкой. — Я никогда не теряю бдительность. Я всегда наблюдаю, ясно? Так что хватит. Старайтесь лучше.

Ни один взрослый не пошевелился и не произнёс ни слова. Ирен явно кипела, её ноздри раздувались.

Кензи вошла в гараж, я последовала за ней. Она пнула пластиковую корзину с гвоздями, и содержимое разлетелось по полу.

— Прости, мои родители такие позорища ёбаные, — сказала она и захлопнула дверь гаража.