— Рейн, не мог бы ты встать, пожалуйста?

Рейн встал, скрипнув стулом. Мужчина рядом остался сидеть, внимательно изучая ручку и блокнот с линованной бумагой перед собой. На другом конце комнаты сидели две женщины и трое мужчин. Среди них был довольно красивый, чисто выбритый парень двадцати с чем-то лет в костюме и галстуке. Похоже, он выполнял формальные обязанности. Его длинные светлые волосы были ухожены и уложены тщательнее, чем у кого-либо ещё за столом, уступая в этом плане разве что женщине из Хранителей.

— Сегодня будет рассмотрено дело Рейна Ф. Пишется Р-Е-Й-Н, полное имя отредактировано. Дело номер семь-семь-один-один-два представлено нашему вниманию здесь, в отделении Мидоуз-Корона. Рейн является несовершеннолетним в возрасте семнадцати лет, соответственно его фамилия и второе имя будут отредактированы и сокращены.

Учитывая уникальность имени, толку от его сокращения как от козла молока.

— Сегодня мы намереваемся не огласить приговор, а оценить, заслуживает ли это дело внимания суда. Заранее отметим, что в нём предъявлено обвинение в непредумышленном убийстве, так что суд, скорее всего, неизбежен. Наша второстепенная задача на сегодня — решить, что мы будем делать с этим человеком или людьми, о которых пойдёт речь, в промежутке от сегодняшнего дня и до того момента, когда они предстанут перед судом. Рейн, вы обращались к адвокату или вам его предоставили?

— Да, мне предоставили адвоката.

Последовала пауза. Стенографистка сдвинула вбок клавиатуру на своём столе, отчего та скрежетнула при движении.

— Говоря вкратце, Рейн был одним из многих, кто сдался под опеку Патрульного блока, когда был совершен налёт на независимое фермерское поселение за пределами Нью-Хейвена. В происшествии принимали участие как злодеи, так и герои, поддерживаемые бойцами Патрульного блока.

Поколебавшись, Рейн наклонился, чтобы что-то шепнуть сидящему рядом адвокату. Мужчины и женщины за столом в дальнем конце зала подождали его. Наконец, Рейн выпрямился и поднял руку.

— Да? — хриплым голосом отозвался мужчина в дорогом костюме. У него была седая щетина, а причёска нуждалась в небольшой стрижке.

— Могу я кое-что уточнить?

— Да.

— Если мы излагаем вкратце, думаю, важно отметить, что поселением управляли Падшие. Это был культ.

— Ваше заявление будет принято к сведению, Рейн, — последовал хриплый ответ.

— Да, сэр.

За столом сидели две женщины. Одна была из Хранителей, другая — слегка полноватая латиноамериканка, одетая чуть менее строго, чем полагалось, на мой взгляд, судебному прокурору. Она предложила более мягкую формулировку:

— Через наше отделение должно пройти больше сотни человек из того поселения. Чтобы избежать предвзятости и быть предельно справедливыми, мы не спешим делать поспешные выводы о том, что там было или не было. При рассмотрении вас и вашей ситуации мы будем придерживаться этой идеи, но не будем принуждать к ней вас. Понимаете?

— Да, мэм. Я могу рассказать всё так, как видел сам.

— Именно, — сказала она.

— На этой ноте и продолжим, — второй мужчина вернулся к формальностям. — Рейн — один из многих, с кем это отделение будет работать в ближайшие дни и недели. Для ускорения процесса большинство из них будет рассматриваться группами по схожим обстоятельствам. Рейн — это уникальный случай.

Трудно отрицать.

— Рейн уникален, потому что, пункт первый: он сдался властям в связи со причинением множественных смертей по неосторожности. Он выразил намерение признать себя виновным. Некоторые из пострадавших сегодня находятся здесь, в отделении, и дадут показания.

Рейн оглянулся через плечо, чтобы осмотреть людей в помещении, и я проследила за его взглядом. Там сидело много людей, каждый из которых мог оказаться из того торгового центра.

— Пункт второй: Рейн сознался властям, что он собственными руками убил злодея в костюме, проходящего по делу под именем Джонатан Сейтер. По словам Рейна, убийство было самообороной.

Пень. То, как была озвучена эта конкретная проблема, могло заметно отразиться на Эшли. Но она не особо отреагировала. Всё так же сидела рядом с Кензи.

— Пункт третий: Рейн сознался властям, что совершил, цитирую, больше преступлений, чем смог сосчитать, включая кражи, грабежи, угоны автомобилей, вандализм и поджоги. Большинство случаев произошло до завершения последней календарной эры и, как утверждает Рейн, было сделано по приказам злодейской группы.

Он содействовал Падшим от самого детства и до инцидента в торговом центре.

— Пункт четвёртый: Рейн предоставил информацию и помощь во время нападения на фермерское поселение за пределами Нью-Хейвена. Эта информация и помощь сыграли важную роль в смягчении ущерба и спасении жизней.

Отчасти это был наш вклад. Я потратила большую часть дня в попытках придумать, как лучше сформулировать письмо судебным председателям. Это помогло мне отвлечься от предстоящей хирургической операции.

— Пункт пятый, не уникальный для самого Рейна, но необходимый для протокола, заключается в том факте, что Рейн и многие другие находились под разной степенью… как вы это назвали, Кимберли? Мы не записали в заметках.

— Мягкое ментальное принуждение, — сказала женщина из Хранителей. — Пострадавшими не управляли, как марионетками, но они находились под угрозой, как если бы к их головам или головам их близких приставили пистолет.

— Спасибо. Хранители, подтверждающие свидетели и другие лица поделились с нами своим мнением по этому поводу. Это принуждение действительно существует, но мы не можем доказать, что оно имело место в этом случае.

Рейн снова поднял руку.

— Да, Рейн? — спросила женщина в старомодной одежде.

— Я не хочу, чтобы её сила послужила смягчающим фактором. Я просто хочу быть уверен, что та женщина отправится в тюрьму и останется в ней надолго. Вот единственная причина, по которой я поднял этот вопрос.

— Присаживайтесь, Рейн, — ответила женщина. — Давайте поговорим.

— Поговорим? — переспросил он, усаживаясь обратно.

— Я действительно думаю, что нам стоит поговорить об этом, но позвольте я для начала выскажу, в чём наша цель. Когда дело попадает к нам на рассмотрение, наша работа — решить, стоит ли тратить на него время соответствующего суда. Если мы говорим «да» или «нет», это не значит, что решение окончательное.

Рейн кивнул.

— Лично я вижу, что перед нами четыре дела. Если я добавлю к ним ваше, будет ли ваш случай особым? Убийство, непредумышленное убийство, поджог и грабёж — вещи серьёзные. Я думаю, что ваше дело может выделиться.

— Да, мэм.

— Вы сдались полиции. Полагаю, ваш адвокат посоветовал вам, что если будете помалкивать, то можете остаться незамеченным. Ведь при явке с повинной передать ваше дело на судебное разбирательство станет намного проще.

— Он действительно сказал мне так.

— Зачем сдаваться полиции? — спросила она.

— Потому что… — начал Рейн. — До случившегося в торговом центре, я был ребёнком, и это походило на долгий, неприятный сон. Я вырос среди тех людей, и большую часть моей жизни они сами выбирали, что мне читать и на что смотреть. Я рос либо в маленьких городках, либо в хижинах, либо в поселениях вроде того, на которое напали неделю назад. Никто ни в чём не сомневался, не высказывал иного мнения. Но потом случился торговый центр, и впервые мне пришлось сделать выбор.

— Подробнее, — сказал мужчина с красивыми волосами.

— Мне сказали охранять дверь торгового центра. Её оставили так, чтобы я мог открыть, если понадобится. Я знал… знал, что это ловушка. Мне пригрозили, сказали не открывать её, несмотря ни на что, но я понял, что если не открою, то у меня тоже будут проблемы. Но я всё равно не открыл её, даже когда понял, что людям больно и страшно. Это не нормально, и я заслуживаю наказания.

— Вас заставили? — спросила Кимберли.

— М-м. Вы имеете в виду Маму Мэзерс?

— Мягкое принуждение, — сказала она. — Мама Мэзерс, да.

— Она была там, у меня в голове. Если думать о ней, она появляется в видениях, и я думал о ней, о том, что она сделает. Получается, она была там.

— Она может свести людей с ума, если они не сделают то, что она хочет, — пояснила Кимберли.

Кто-то сзади поднялся.

— Сядьте, — раздражённо сказал хриплый мужчина.

— Нельзя обходиться с ним помягче, — раздался мужской голос.

— Садитесь. Мы обратимся к вам, когда придёт ваша очередь. Если вы не займёте своё место и не будете молчать, вас уведут.

Наступила пауза, пока люди рассаживались. Послышался ропот, и лысый мужчина с краю стола судебных председателей несколько раз стукнул по столу своей кружкой вместо молотка.

— Я не жду, что вы будете судить меня помягче, — сказал Рейн, когда всё почти успокоилось.

— Мы хотим полного понимания ситуации, — настояла Кимберли. — Она ведь могла заставить тебя сойти с ума?

— Не настолько, как это случилось с некоторыми во время нападения на лагерь. К тому времени я долго не разговаривал с ней, поэтому безумие проявилось бы не так сильно.

— И всё же. Она могла бы.

— Да, — подтвердил Рейн. — Но люди погибли и получили ранения. Я вижу и слышу их каждую ночь в своих снах. Я должен был позвать на помощь и открыть ту дверь.

— Как по-твоему, если ты сдашься полиции, это улучшит ситуацию? — спросила старомодная женщина. — Перестанешь видеть их во сне?

— Нет, — произнёс Рейн. — Я не понимаю, какое это имеет значение.

В задней части зала поднялся и ушёл доктор Дарналл.

⊙

Я приземлилась на крышу, где доктор Дарналл устанавливал синий зонт от солнца.

— Довольно быстро, — заметил он. — Я думал, вам потребуется несколько минут, чтобы его заметить.

— Не так уж много крыш, на которых можно легко расположиться, — ответила я. — На самом деле, у большинства из них довольно удручающий вид. При полёте над ними я вижу трещины и скопившуюся воду, которая застоялась там настолько, что выросла тина или что-то в этом роде.

— Это объяснило бы появление мух, похожих на комаров, — сказал он. — Я рад, что вы здесь. Можно звать вас Виктория или вы предпочитаете кейповское имя?

— Виктория, — сказала я.

— Виктория, — он протянул руку и я пожала её. Она была холодной, наверное, из-за недавней работы с зонтом. — Я доктор Дарналл. Вы можете называть меня доктором, Уэйном или как вам больше нравится.

— Доктор, — решила я. Трудно было представить, что можно звать воспринимать его всерьёз, называя Уэйном.

— Очень хорошо, — ответил он.

Доктор немного повозился с зонтом, и я помогла своей единственной здоровой рукой, натянув ткань для зонта вокруг одного из зубцов.

Мы оба уселись в кресла. Металл был холодным. Несмотря на то, что стоял ещё только сентябрь, погода переменилась. Сезонные изменения были настолько резкими, что я не припоминала похожие у себя на родине, на Земле Бет.

— У ваших друзей дошла очередь предстать перед судом?

— Нет, Рейн получил своё заключение. Эшли скоро получит своё. Завтра я помогу ей собрать вещи в квартире.

— Одной рукой?

— Это для эмоциональной поддержки, как и всё остальное.

— Попить? — предложил доктор. Он наклонился и вытащил из-под кресла маленький холодильник.

— Пожалуйста, — ответила я. — Всё, что угодно, будет здорово.

В холодильнике оказался ассортимент газированных напитков, воды, лимонада и чая со льдом. Я взяла чай со льдом, поставила его на стол и достала из сумки бумаги.

— То, что вы просили меня заполнить.

Он взял их и откинулся на спинку стула. Неуютно было сидеть в тишине. Я привыкла к тому, что один человек и руководит, и поддерживает разговор, и управляет делами, по максимуму используя все полтора часа сеанса или сколько бы времени ни было отведено.

Но такое было ещё в лечебнице. Возможно, необходимость заполнить тишину возникала из-за того, что я была чем-то не особо человеческим.

Доктор прочитал документы и положил их на стол последней страницей вверх.

Мое «домашнее задание». Основную информацию я предоставила, ещё когда записалась на свой первый приём, который пришлось потом отменить из-за операции. В тот раз я ушла, получив некоторые сведения о терапии, о том, чего ожидать, и вот это. Вопросы.

Страница, которую доктор оставил сверху, была необычным упражнением. Нижняя половина листа пустовала, если не считать окружности, нарисованной жирной широкой линией. Инструкция заключалась в том, чтобы обрисовать, а не описать то, как я себя чувствую, и некоторое время после изложения не спешить откладывать бумагу с ручкой.

Я решила нарисовать лицо, изобразив его в виде вздыхающего смайлика со слегка приподнятыми в волнении бровями. Художник из меня был так себе.

Однако, после завершения рисунка я добавила по периметру жирной окружности линии, обрамляющие лицо.

Из-за этого я чувствовала себя неловко. Теперь страница лежала на столике между нами двумя, не повёрнутая ни к одному из нас.

— Хотите что-нибудь сказать, прежде чем мы начнем? — спросил доктор. — Некоторые люди приходят на сеанс с чем-то заготовленным.

— Э-э, — я откинулась назад, держа в руках чай со льдом. — Нет. Нет, я думаю, что нет. Это ощущается заметно иначе по сравнению с тем, что я проходила в прошлом.

— Терапия, которую вам проводили в больнице?

— И то, что я видела на сеансе с группой, — добавила я.

«С Джессикой». С крыши открывался вид на разбитый горизонт и то место, где, возможно, погибла Джессика. Мне стало не по себе. Силы отняли у меня моё тело, они ненадолго отняли моё сердце и почти забрали мой разум. Они отняли моё силовое поле и сверхсилу, передав их кому-то другому.

Теперь же они отняли небо, а вместе с ним и единственного известного мне человека, который мог бы всё исправить, не предавая меня.

Возможно, это было нечестно по отношению к Кристал и Гилпатрику — навешивать на них несправедливый ярлык тех, кто помогал мне, но при этом не помог настолько, чтобы я не могла выразить это словами.

— Думаете о Джессике? — спросил доктор.

— Да. Не хочу слишком зацикливаться на этом, — я поставила чай со льдом на стол. — Я здесь ради лечения.

— Психотерапия, которую я провожу, будет отличаться, потому что я новичок в работе с кейпами. Моё образование связано с когнитивно-поведенческой терапией, и в прошлом я работал с полицейскими, парамедиками, пожарными, врачами и другим спасательным персоналом.

— Выглядит весьма похоже, — заметила я.

— Думаю, да. Но силы — штука сложная, и вам, возможно, придётся поведать мне о некоторых вещах, которые вам кажутся само собой разумеющимися. Если вы наберётесь терпения со мной, я бы хотел поработать с вами над выявлением проблем и целей, а затем обратиться к вашим образам мышления и действий, чтобы изменить ваш эмоциональный ландшафт, устранить проблемы и достичь целей.

— Возможно, вам предстоит нелегкая битва, доктор.

— В какой части? — спросил он.

— Мысли, действия, эмоциональный ландшафт, проблемы и цели. Да всё, блядь, вышеперечисленное.

— Хотите объяснить подробнее? — спросил он. — Большая часть того, что мы будем делать, это ставить цели. Чтобы выяснить, к чему стремиться, или полностью обрести себя. Возможно, стоит начать с обзора, кем вы были в прошлом, кем являетесь в настоящее время и куда направляетесь в будущем.

— Я… — трудно было выразить это словами. — В настоящее время мне неспокойно. Потому что вы подкараулили меня в здании суда, заставили нарисовать картинку вместо того, чтобы написать о своих чувствах, оставили рисунок у меня на виду и проводите встречу на крыше. Это… недружелюбно.

— Недружелюбно, — его брови на мгновение поползли вверх. — Не могли бы вы рассказать поподробнее?

— Вы давите на меня или проверяете мои границы, пытаетесь вывести меня из равновесия. Это похоже на маленькие спектакли, с которыми мне долгое время приходилось сталкиваться. Я не знаю, поступаете ли вы так умышленно, потому что хотите усыпить мою бдительность, или случайно, потому что не уверены в себе. Просто у меня есть опыт общения с людьми, которые ведут себя именно так.

— Ладно, — сказал он. — Давайте вернемся к этому через минуту.

— Хорошо. Кем я была в прошлом? Меня воспитали кейпы, чтобы я стала кейпом, и после того, как я, наконец, получила силы, три года жила такой жизнью. Я будто родилась заново, экстерном закончила школу, допускала ошибки, начала работать, нашла того, с кем хотела бы провести остаток жизни и… начала терять людей. Я ходила на похороны. Я купала своего отца, потому что о нём надо было заботиться. Затем настала моя очередь, вот только… хуже смерти. Я попала в лечебницу и центр по уходу, сломленная, практически забытая или игнорируемая. Я не могу избавиться от этой больничной палаты, от этого чувства.

— Я слышал историю в целом. Мы обязательно коснёмся этого вопроса. Думаю, что смогу помочь вам, если вы захотите этой помощи. Я имел дело со многими людьми, у которых были свои палаты или сцены, которые они не могли позабыть.

— Вряд ли это так просто, — я пожала плечами. — В том состоянии я провела два года. Каждое мгновение само по себе было сценой.

— Понятно. Просто сделайте мне одолжение и не отвергайте сразу идею о том, что это можно исправить.

— Ладно, — согласилась я.

— Значит, таково ваше прошлое. С кризисом на всю жизнь и весьма труднопреодолимое, однако у вас не было способов его преодолеть.

— Немного было, — ответила я раздражённо, потому что доктор не спешил с верными выводами и потому что не был Джессикой. А Джессики здесь быть не могло, потому что она пропала. — Меня воспитывали, чтобы я выросла героиней. Я не всё делала правильно, мне неловко от того, какой я была раньше, и от того, что причиняла людям боль, но, по-моему, я выучила больше способов, чем многие из моих ровесников.

— Хорошо, — сказал он.

— Ага. Я отвлекаюсь. Кто я в настоящее время? Я пытаюсь сделать так, чтобы многие люди — в первую очередь некоторые прошлые пациенты Джессики — не пошли моим путём. Потому что я ничего не могу сделать, чтобы исправить прошлое или загладить свою вину, однако я могу, по крайней мере, спасти от этого других людей.

Я несколько раз ткнула пальцем в стол, чтобы подчеркнуть последние слова.

— Вы чувствуете, что вещи, с которыми вам пришлось столкнуться, можно было бы предотвратить, и теперь хотите спасти от них кого-то ещё.

— На тысячу процентов, — с чувством сказала я. — На тысячу ебучих процентов, это можно было предотвратить.

— Посторонним человеком? Или кем-то, близким к ситуации?

— И тем, и другим. Если… если бы все мы были внимательнее друг к другу, больше общались бы, обращали больше внимания на силы и на то, как они действуют, или чаще вели бы себя как настоящие родственники… Может, всё сложилось бы иначе, если бы я сражалась лучше или жёстче, если бы прорвалась через нескольких собак-мутантов и вернулась домой раньше… Если бы я увернулась от того единственного плевка кислотой или последующего удара и меня не вывели бы из строя, или если бы погибло хоть на одного человека меньше, то, может быть, у тех из нас, кто скорбел, в голове прояснилось бы, и мы смогли бы всё уладить.

Доктор бросил на меня сочувственный взгляд. Я физически ощущала волнение и настолько неуютно чувствовала себя в своей шкуре, что когда он ответил мне, я не смогла его толком расслышать. Я не впала в панику и не собиралась терять сознание, но чувствовала себя так, будто пришла сюда пешком и запыхалась от ходьбы. Теперь я не могла заставить себя дышать спокойно.

Моё поведение выглядело бессмысленно, потому что он не знал контекста всего этого.

И мне не хотелось придавать ему смысл.

Мне хотелось вывести доктора из равновесия, встряхнуть и получить отклик посерьёзнее, чем сожалеющий взгляд и добрая, спокойная уверенность в том, что он может направить меня на правильный путь.

Мне хотелось выпотрошить его. Не в смысле, пронзить его или вспороть живот, а заставить почувствовать хотя бы часть тех эмоций, что обуревали меня.

— Дышите, — сказал он.

— Я стала весьма… — начала я и споткнулась на полуслове.

— Дышите.

— Весьма приученной следить за дыханием, спасибо большое.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Вернёмся сюда. На эту крышу. Прохладная погода, ваш напиток. Попробуйте на вкус.

— Меня здесь нет, — сказала я. — Ясно?

— Понял, — сказал он. — Не хотите повременить с минутку, чтобы отдышаться? Что вам обычно помогает?

— Я не… — начала я, но запнулась. — Я в порядке.

— Вы хотите продолжить разговор или предпочли бы сменить тему?

— Не вижу смысла продолжать, — сказала я. — Не хочу показаться невосприимчивой к терапии или чему-то в этом роде, но я немного расстроена.

— Хорошо, — сказал он. — Вы не видите смысла, вы расстроены, потому что считаете проблему непреодолимой? Или потому, что не чувствуете себя услышанной?

— И то, и другое, — сказала я. — Нет. На самом деле, ни то, ни другое.

Он медленно кивнул:

— Значит, ни то, ни другое.

— Наверное, есть навыки, которым я могу научиться, и способы, которыми смогу лучше справляться. Я думаю, это выполнимо. Но по-моему, то, как мы это делаем, неправильно. Потому что вы хоть и слышите большую часть моих слов, но не все, и не до конца понимаете.

— Справедливо, — согласился он. — Мне неизвестен ваш опыт. Но я вполне полагаю, что могу прийти к его пониманию.

— Это похоже на заготовленный ответ, — сказала я. — Наподобие тех, что говорят, когда не получается придумать что-то получше.

— Виктория, — сказал он. — Здесь я на вашей стороне.

— Знаю, — сказала я. — Абсолютно.

— Вот как? — спросил он. — Да, может, ответ был немного банальным, но я не думаю, что это неправильно. Я не могу знать ваше прошлое. Судя по тому, что вы описываете, это, должно быть, к лучшему. Судя по вашим словам, и тому, что мне рассказали, этот опыт был воистину ужасающим. Порой, когда оказываешься в плохом положении, нужен кто-то, кто в это положение не попал, чтобы указать выход.

Я вздохнула. Он поднял руку.

— Банально, я знаю. Потерпите меня, пожалуйста.

— Терплю, — сказала я.

— Если вас это успокоит, у меня большой опыт помощи людям, пережившим травму. Я провёл двенадцать лет с людьми, с героями, которые получили травму на работе и вне её. Я работал с людьми, которые были покрыты шрамами с головы до ног, и их переживания не слишком отличались от того, что вы, скорее всего, испытали в той больничной палате. Другие прошли через то же, что и вы, проделали схожий путь. Я уверен, что смогу помочь вам сделать то же самое.

Я глубоко вздохнула.

— Вы не одиноки, — сказал он.

— Вы сказали, что провели много времени с героями, но при их упоминании подразумевали не кейпов. По вашим словам, вы новичок в оказании помощи героям в плащах.

— Да, — ответил он. — Я понимаю. Вы пришли из среды, которая прославляет кейпов, придаёт большое значение костюмированной героике. Вы цените это, и я должен признать, что у меня нет такого опыта.

— Я прославляла кейпов, да, но вы ведь знаете, что моя аура — это страх и трепет? Страх перед кейпами я давно оставила в прошлом, — сказала я. — Так вот, насчёт прошлого. Дело не в том, что я причисляю себя к элите, а в том, что я беспокоюсь. Беспокоюсь, что вы не понимаете, поскольку обычные правила здесь неприменимы. Каждый кейп, с которым сталкиваешься, единственный и неповторимый. У всех свои правила и неврозы. У всех свои уникальные, личные способности и проблемы.

— Каждый человек уникален, Виктория. Я не думаю, что это относится только к кейпам. Мы можем искать точки соприкосновения.

Я покачала головой. Снова подступило раздражение. Я не могла выразить словами то, что пыталась донести до доктора. Что-то, что, по моему мнению, понимала Джессика Ямада. Последствия.

— Скажем так, кейпы всё усиливают. У них всё преувеличенно. Личности, проблемы, расстройства. Всё становится больше или искажённее. Вот почему, если бы вы действительно по-настоящему поняли, что я пытаюсь донести, вы бы осознали сказанное мною в здании суда, и разглядели бы в этих ребятах личностей. Потому что Джессика волновалась, Джессика поняла это. Если бы вы тоже понимали, вы бы не были здесь со мной, вы бежали бы, чтобы привлечь внимание этих детей.

— У нас нет ресурсов. Мне жаль.

Я сделала вдох, затем выдохнула, потому что перестало хватать кислорода. Я была слишком взволнована, чтобы оставаться неподвижной, даже поддерживать лёгкие в состоянии равновесия было трудно. Я не ответила, и он продолжил:

— Если бы вы работали со мной, мы бы проработали определение целей. Наша совместная работа стала бы основой. Основы действенны, потому что применимы независимо от того, кто вы: пятилетний ребёнок, полицейский, хирург, кейп с силами. Вы — человек. Большинство правил по-прежнему действуют.

Устраивать первую встречу на крыше было ошибкой, потому что меня охватило очень сильное желание просто встать с кресла, поставить чай со льдом на стол и улететь.

Меня одолевали и другие желания. Сломать стол, попытаться довести дело до конца, напугав его демонстрацией силы.

Однако, Боевой Монах не одобрил бы такой подход. Мой голос был очень тихим:

— Я не знаю, человек ли я.

— Прошу прощения? Это аргумент в пользу идеи «парачеловека»?

— Нет, — мой голос звучал очень монотонно, пока я подбирала слова. — Когда моя… когда произошёл тот инцидент. Я мутировала, превратилась в клубок конечностей, голов, туловищ, бёдер и соединительных тканей. Я не могла говорить и не могла есть без посторонней помощи. Я едва могла двигаться самостоятельно.

— Это было для меня отмечено, — сказал доктор. — Я даже представить себе не могу.

— Мои эмоции были искажены. Чтобы заставить меня влюбиться в человека, проделавшего это со мной, и испытывать бесконечное горе из-за того, что она не могла быть со мной, а я не могла быть с ней. Моя… она была родственницей, я всегда воспринимала её как родную. Я не смогла убедить себя в обратном и не перестала считать её таковой, так что это казалось неправильным, извращённым, даже когда я полностью это осознавала.

— Значит, вы утверждаете, что это выходит за рамки обычного человеческого опыта?

— Я не думаю, что я человек, доктор, потому что, когда настало Золотое Утро, она снова собрала меня воедино. Она выправила эмоции и убрала лишнюю плоть. Она сделала меня такой, какой я была в тот день, когда меня превратили в монстра. Люди пришли и укутали меня покрывалами, а я, немая от шока, пыталась вспомнить, как снова двигаться. Тогда она заговорила со мной.

— Заговорила с тобой?

— Она сбивчиво бормотала. Она всегда терялась в кризисных ситуациях, а исправление меня, наверное, было кризисом. Она сказала мне, м-м…

Я почесала руку, потом остановила себя.

— Спешить некуда, — успокоил доктор Уэйн. Я встретилась с ним взглядом.

— Она рассказала мне, что когда изготовила то тело, крупнее моего, растянутое, сломанное, искалеченное… сырье было собрано от бездомных кошек, собак и грызунов. Птицы, жуки, другие твари. Домашние животные, которые остались после нападения Левиафана. Она сказала, м-м… она сказала…

Я поняла, что зациклюсь на мычании, если позволю себе продолжать речь. Я прервалась, чтобы выпить немного чая со льдом, к которому едва притронулась.

— М-м, — повторила я, сводя на нет смысл паузы. — Просто, чтобы вы знали, я должна быть осторожна при пересадке органов, как донор или реципиент. Есть риск, что тело будет несовместимо с человеческим. Понимаете?

Он не ответил. Хорошо.

— Потому что она не хотела увлекаться, она хотела вернуть меня как можно ближе к нормальному состоянию, насколько возможно, и остановиться на этом. Потом она сказала… спросила, не хочу ли я ещё исправлений, но я не могла говорить, поэтому отрицательно покачала головой. Она спросила, хочу ли я, чтобы мои воспоминания о произошедшем были стерты, но я не могла позволить себе этого, потому что кроме меня в мире не осталось никого, кому я доверила бы защиту себя от неё. Поэтому я ответила отказом и сказала, чтобы она никогда больше не попадалась мне на глаза. Так что я… я…

Я сморгнула слезы.

— Я очень одинока, доктор, — призналась я. — Моё, может быть, не стопроцентное человеческое «я» будет изо всех сил сражаться, чтобы спасти людей от… от подобного…

Я указала на горизонт. Там застыли порталы, под разными углами пронзившие небосвод. С той стороны виднелось небо другого оттенка.

— …И от прочих ужасов. Я не собираюсь выигрывать каждый бой. Но была бы очень признательна за некоторую помощь и поддержку в этой борьбе. Потому что нам выдался краткий момент затишья, а история показывает, что периоды затишья перед кризисами становятся всё короче и короче.

И снова не последовало немедленного ответа. Доктор устремил взгляд на изломанный горизонт, потому что это избавляло его от необходимости смотреть мне в глаза.

Я его выпотрошила. Полностью удовлетворяющее, но далеко не самое приятное ощущение. Он всё-таки что-то почувствовал, был потрясён, ему пришлось пересмотреть свою точку зрения, и теперь, возможно, появился шанс, что он поймёт.

Всё это далось нелегко. Потребовалось слегка приоткрыть без того обнажённую и ранимую душу. Выставить напоказ, кем и чем мы были.

⊙

— Урод. Чудовище.

— Спасибо, хватит. Прошу вас.

Формальности в зале суда выглядели чертовски мило, когда дело дошло до этой части. Обвинители Рейна шумели, а полицейские в помещении вели тяжелую борьбу за сохранение порядка.

Людям дали возможность высказаться и привести свои аргументы, но каждый из них был таким же взбешённым и злобным, как и предыдущий оратор.

Мне стало не по себе даже притом, что обращались не ко мне. Трудно было представить, каково пришлось Рейну, находившемуся в центре внимания.

— Этого должно быть достаточно. Спасибо. Ваши чувства предельно ясны. Я и другие судебные председатели, несомненно, согласятся с тем, что боль и утрата существенны, глубоки и очень актуальны.

Из той части зала донеслось ещё больше шума.

— Можно высказаться? — спросил кто-то.

— Если вам есть добавить что-то, что ещё не было заявлено.

— Да, сэр.

Это была девочка лет двенадцати или около того с густыми прямыми тёмными волосами, с прямой чёлкой и в платье длиной до щиколоток.

— Привет, Рейн, — сказала она. Её голос звучал ровно, однако она держала не то бумагу, не то письмо, которое подрагивало в её руках.

— Привет, — слабым голосом отозвался Рейн.

— Меня зовут Стейси. Я была у торгового центра в тот день, когда на него напали Падшие, но меня не было внутри. Вовсе не хочу обидеть людей, которые могут подумать, что я не вправе об этом судить. В тот день погибли две моих подруги. Я видела последствия, видела, как школа и близкие столкнулись с потерями, поэтому считаю, что моё мнение имеет право на жизнь.

Она читала со страницы в несколько высокопарной манере.

— Два человека погибли, три семьи остались без средств к существованию. Многие из их друзей были потрясены, услышав о произошедшем. Настроение в школе переменилось.

— Мне так жаль, — произнёс Рейн.

Девушка кивнула. Движение вышло напряжённое, выдающее нервозность.

— Я не могу себе представить, каково это — проделать тот же путь, что и ты. У меня было другое письмо, которое я планировала зачитать здесь или передать тебе, но я передумала, пока сидела здесь и слушала. Я написала это за последний час. Не думаю, что ты должен винить себя. Ты был подростком, а подростки не всегда принимают лучшие решения. У меня есть старшая сестра, так что мне ли не знать.

Стейси повернулась к своей сестре, сидевшей рядом. Это была попытка пошутить, но в действительности никто не засмеялся, и молчаливое неодобрение окружающих, казалось, усугубило ситуацию, потому что нервозность усилилась вдесятеро. Мама девочки погладила ей руку и плечо.

— Я не говорю за всех. Совершенно точно. Но за последний год я много страдала и плакала, и я рада, что ты пришёл сюда и сделал это. Спасибо. Я не жду этого от других, но я прощаю тебя.

Послышались недовольные возгласы. Они не стали перебивать ребёнка, но ясно дали понять, что не согласны.

— Спасибо, — сказал судебный прокурор.

— Эверли? — спросил Рейн. — Это была твоя подруга? С рыжими волосами?

— Да. А другую звали Сара. Откуда ты это знаешь?

— Я вижу и слышу их каждую ночь, в своих снах, — сказал он. — Значит, у Сары были светлые волосы.

— Да.

— Я помню их лица, — сказал Рейн. — Мне так жаль.

— Я не виню тебя за то, что они умерли, — ответила Стейси. — Виноваты люди, которые устроили пожар.

— Я их не спас.

— Ты был напуган.

— Я был таким глупым, — глаза Рейна увлажнились.

— У тебя не было возможности стать лучше.

Недоброжелатели Рейна шумели всё громче. Некоторых выводили, полицейские пытались поддерживать порядок. Стейси пригнулась, а её родители послужили чем-то вроде прикрытия. Они вышли через дверь.

— Суд хотел бы сделать небольшой перерыв, — объявил мужчина с ухоженными волосами. — Мы дадим Стейси и её семье минуту, а потом уйдём. В холле есть прохладительные напитки. Знакомые Рейна могут остаться, так как они собирались дать свои показания о его характере в частном порядке, не раскрывая идентифицирующих деталей.

Помещение опустело. Осталась наша группа, Рейн со своим адвокатом, и судебный персонал, не считая нескольких охранников, вышедших в коридор.

— Это тяжело, — сказал хриплый мужчина с белыми растрёпанными волосами и бородой. — У нас не хватает героев.

— Я знаю, — Рейн вытер глаза. — Я не такой уж герой. Но я стану им в будущем, если мне дадут шанс.

— Но вы выразили желание сесть в тюрьму, — хрипло сказал мужчина.

— Поступки такого рода не могут оставаться чем-то безнаказанным, — повторил Рейн слова Светы.

— Рейн, тюрьма существует не только для отпущения ваших грехов, — сказала старомодная женщина.

— Я знаю.

— Вы сообщили о покушении на вашу жизнь. Как думаете, вам будет безопаснее находиться под стражей?

— Нет, — сказал Рейн. — Скорее всего, наоборот.

— Мы сделаем всё, что в наших силах. Насчёт ваших друзей. У нас будет несколько вопросов для протокола, но для начала, пока мы ждем суда для рассмотрения дела молодого человека, есть ли у вас какие-то аргументы против заключения в тюрьму для несовершеннолетних?

— Да, — заявила Кензи. Все посмотрели в её сторону. — Нет. Просто подумала, что это неправильно.

— Такое случается редко, — сказала Кимберли, женщина из Хранителей. — Тогда, чтобы покончить с этим, мы не видим веских аргументов для того, чтобы держать Рейна под стражей. Преступления слишком серьёзные, чтобы их оправдать. Вам предстоит несколько месяцев ожидания, прежде чем суды приступят к рассмотрению вашего дела, но когда вы дождётесь, всё должно пройти быстро. Общественные работы будут учтены при любом приговоре. Если окончательный приговор не вынесут, работы не оплатят.

— Я понимаю, — согласился Рейн.

— Тогда по завершению перерыва мы запишем вердикт и скрепим документы печатью. А до тех пор, если мои коллеги не возражают, я хотела бы получить от вас и вашей группы как можно больше информации для судебного протокола и Хранителей.

— Я помогу, чем смогу, — пообещал Рейн.

— В таком случае, возвращаясь к тому моменту, когда вы предоставили информацию о Мэзерс, почему вы выбрали именно такое время?

— Меня усыпили и провели операцию, заменив глаза и уши. Я начал предоставлять информацию, как только смог. До этого действовал эффект Мамы Мэзерс.

— Расскажите нам о периодах вашего с ней общения. Вклад остальных членов группы также приветствуется.

Рейн продолжил, и я добавила свой собственный комментарий.

Однако в тот момент я по большей части просто наблюдала за тем, как вёл себя Рейн. Он сел прямее и заговорил увереннее. Что-то, стесняющее его прежде, стало свободнее. Перед лицом приговора и при допросе от сотрудницы Хранителей Рейн впервые, сколько я его знала, позволил себе расслабиться. Он по-прежнему ни разу не улыбнулся, но теперь я вполне допускала, что он близок к этому.

Вот бы у всех у нас была своя Стейси.