Она что, может сказать, что не пойдет? Черт возьми!

Юнь Цяньюэ глубоко вдохнула и махнула рукой Цайлянь:

— Чего стоишь? Живо иди готовься!

— Слушаюсь, госпожа! — Цайлянь, мгновенно просияв, выбежала.

Глядя на окутанную тьмой ночь за окном, Юнь Цяньюэ со злостью подумала, что в этот раз она непременно останется в этом монастыре Линьтай на горе Сянцюань на полгода, а то и на год. Ни за что не вернется в поместье учиться вести эти чертовы бухгалтерские книги и управлять домом! Пусть это разваливающееся поместье забирает себе тот, кто хочет!

Стоило слугам прознать, что юная госпожа отправляется в монастырь Линьтай молиться о благополучии, как мертвенная тишина в павильоне Нежной луны сменилась суматошным оживлением. Во главе с Цайлянь все бросились собирать вещи. Те, кому посчастливилось ехать вместе с госпожой, были вне себя от радости, а те, кто оставался, чувствовали, как рассеиваются тучи — они уже предвкушали, как после ее отъезда можно будет расслабиться, полениться или даже улизнуть из поместья погулять. Потому у всех на лицах были улыбки, а в каждом уголке витало веселое оживление.

Слушая радостный смех снаружи, Юнь Цяньюэ выглядела мрачнее тучи. В голове крутилась лишь одна мысль: завтра при встрече она обязательно придушит это бедствие по имени Жун Цзин. А если задушить не выйдет, то пусть уж на этот раз он, отправившись в храм Линтай, пострижется в монахи и больше не вернется. От этой мысли ей стало чуть легче. Зевнув, она отправилась в постель и уснула.

Цайлянь и остальные суетились до середины ночи, прежде чем во дворе наконец воцарилась тишина.

На следующий день, в час пятой стражи, Цайлянь пришла будить Юнь Цяньюэ.

Та крепко спала и лишь отмахнулась:

— Рано еще! Дай поспать!

— Госпожа, не спите больше, уже пятая стража! Вам нужно встать пораньше и как следует нарядиться. Сегодня на гору Сянцюань отправится столько девушек, вы никак не можете позволить им затмить себя. К тому же гора Сянцюань находится в двадцати с лишним ли отсюда, молодой господин Цзин наверняка приедет за вами рано. Нехорошо заставлять его ждать, правда? — Цайлянь потянула Юнь Цяньюэ за руку. Раньше она бы никогда не осмелилась на такое, но теперь чувствовала: хоть у госпожа иногда и проявляется дурной характер, на самом деле бить и наказывать она не станет.

— Пусть ждет! Уйди, я еще посплю, — Юнь Цяньюэ оттолкнула руку Цайлянь.

— Госпожа, как можно заставлять молодого господина Цзина ждать? Вставайте скорее! — Цайлянь снова потянула ее.

— Если не хочет ждать, пусть едет первым, я сама доберусь, — Юнь Цяньюэ натянула одеяло на голову, закутавшись в него. За все эти дни Юнь Мухань истязал ее так, что она ни разу толком не выспалась. Раз уж теперь не нужно учить иероглифы, сначала надо выспаться впрок.

Видя, как хозяйка превратилась в огромный кокон, Цайлянь беспомощно вздохнула и взмолилась:

— Госпожа, ну как же так? Пожилой господин специально прислал дядю Мэн передать наказ! Как вы можете так подвести молодого господина Цзина? Знаете ли вы, сколько столичных барышень мечтают, чтобы он заехал за ними? Почему вы не цените свое счастье?

— Если не замолчишь, я тебя вышвырну! — раздраженная шумом, предупредила Юнь Цяньюэ.

Цайлянь мгновенно замолкла и широко раскрыла глаза, глядя на одеяло — госпожу под ним не было видно ни на волосок. За эти дни она хорошо поняла: обычно госпожа мягкая и сговорчивая, но если ее по-настоящему разозлить, она и правда способна выкинуть за дверь — вышвырнет и не поморщится. Беспомощно бросив в сторону приготовленное новое платье, Цайлянь развернулась и вышла.

Едва она дошла до двери, как во двор поспешно вбежал Юнь Мэн.

— Главный управляющий, неужели молодой господин Цзин уже прибыл? — тут же спросила Цайлянь.

— Молодой господин еще не приехал, это пожилой господин прислал меня разбудить госпожу. Сказал, что если она посмеет заставить молодого господина Цзина ждать, он спустит с нее шкуру. И добавил: если не верит — пусть попробует, — Юнь Мэн остановился и обратился к Цайлянь: — Юная госпожа еще не встала? Быстро иди и разбуди ее!

— Я уже пыталась, но госпожа говорит, что не выспалась, — с кислым лицом ответила Цайлянь.

— Тогда передай госпоже слова пожилого господина — она сразу встанет. Принцесса Циньвань прислала гонца: хочет, чтобы наш молодой господин заехал за ней во дворец. Он уже поднялся, и мне еще нужно помочь ему со сборами, так что поспеши, — сказав это, Юнь Мэн так же стремительно ушел.

Цайлянь пришлось вернуться в комнату. Юнь Цяньюэ уже сидела на кровати, скинув одеяло, и выглядела крайне недовольной. Девушка тут же подошла и с улыбкой сказала:

— Госпожа, вы ведь слышали, что сказал управляющий? Вставайте скорее!

— Гм! — буркнула Юнь Цяньюэ. Старый хрыч!

Цайлянь радостно развернула новое платье. Мгновенно тусклая комната озарилась сиянием, послышался мелодичный перезвон украшений. Надевая платье на Юнь Цяньюэ, служанка восторженно защебетала:

— Это единственное в этом году платье из семислойного парчового фиолетового шелка из павильона «Сяньпин». Управляющий сказал, что наш молодой господин заранее велел заказать его для вас. Даже принцесса Циньвань не смогла его заполучить! Говорят, она просила молодого господина отдать его ей, но он наотрез отказал. Сказал, что госпожа в эти дни усердно учила грамоту, и это — компенсация. Принцессе нечего было возразить, но на душе у нее наверняка кошки скребут.

Юнь Цяньюэ мельком взглянула на платье. Шелк и вправду был первоклассным — мягким, скользящим, нежным и теплым. Фасон был простым, но элегантным; казался свободным, но не перегруженным; роскошным, но не вычурным. Особенно ей понравился бант с правой стороны, сплетенный из шелковой парчи. Должно быть, Юнь Мухань выложил за него немало серебра.

— Юная госпожа, молодой господин очень добр к вам! — улыбнулась Цайлянь.

Юнь Цяньюэ скривила губы. Пусть Юнь Мухань не думает, что одной одеждой сможет стереть ее обиды.

— Вчера я слышала, что молодой господин тоже собирается в монастырь Линьтай. Я еще удивилась, почему пожилой князь вместо того, чтобы поручить ему отвезти вас, послал людей в княжеское поместье Жун просить молодого господина Цзина. Теперь понятно — нашему молодому господину нужно ехать во Дворец за принцессой, — продолжала Цайлянь, застегивая поясок на талии Юнь Цяньюэ.

Девушка моргнула и, немного оживившись, спросила:

— Мой брат обручен с принцессой Циньвань?

— Госпожа, я заметила, что за все эти годы вы, кроме наследного принца, ни к кому не проявляли интереса, — Цайлянь покачала головой. Сказав это, она испуганно замерла, осознав, что упомянула принца, но увидев, что лицо госпожи осталось спокойным, вздохнула с облегчением. — Хоть она и молодой господин не обручены, кто в Поднебесной не знает, что принцесса Циньвань питает чувства к нашему молодому господину? Принцесса на год старше вас и уже достигла брачного возраста, как и наш молодой господин. Однако Император пока не высказал своей воли. Теперь же принцесса едет молиться — и не с наследным принцем, а зовет нашего молодого господина... Думаю, дело на восемь-девять частей из десяти решенное. Глядишь, в какой-нибудь погожий день Император издаст указ о помолвке.

— Вот оно что… значит, он будущий зять императорского дома, — осенило Юнь Цяньюэ. Оказывается, ее невесткой может стать принцесса Циньвань. Неудивительно, что в тот день Юнь Мухань так разозлился! Действительно, принцесса — «золотая ветвь и яшмовый лист», ей подносят еду к самому рту и одежду к рукам, она уж точно не умеет вести хозяйство.

— Строит из себя добродетельного, а сам втайне соблазняет принцессу, — фыркнула она.

— Госпожа, тш-ш!.. — Цайлянь тут же закрыла рот Юнь Цяньюэ рукой, испуганно озираясь. Убедившись, что вокруг никого нет, она прошептала: — Никогда не говорите такого при молодом господине. Он очень рассердится. На мой взгляд, молодой господин не любит принцессу, это она за ним бегает. Думаю, что Император или Императрица велели ему заехать за ней, иначе бы он не стал этого делать.

— Любовь принцессы — это его удача, а он еще и недоволен, — прокомментировала Юнь Цяньюэ.

Цайлянь лишилась дара речи, глядя на госпожу. Похоже, молодой господин за эти полмесяца окончательно настроил ее против себя. Она решила вступиться за Юнь Муханя:

— Госпожа, вы забыли? Принцесса Циньвань вместе с барышней Жун Линьлань и окружной принцессой Лэн Шули из княжеского поместья Сяоцинь обижали вас. Если она выйдет за молодого господина и будет жить здесь, разве она не станет еще заносчивей? Ну и что, что принцесса? Наш молодой господин искусен и в слове, и в деле, а она — просто дочь Императора. По-моему, она и в подметки вам не годится! Не обязан он ее любить только за титул!

— Надо же! А у тебя, маленькая служанка, оказывается, совсем нет классовых предрассудков, — вдруг рассмеялась Юнь Цяньюэ, глядя на Цайлянь.

Та покраснела и тихо ответила:

— Мне просто не нравится эта принцесса! И те, кто обижает госпожу, мне тоже не нравятся. Если она выйдет за молодого господина, какая жизнь у вас начнется? Я правду говорю.

— Да, правду. Только и без нее хороших дней у меня немного, — усмехнулась Юнь Цяньюэ. Она уже была не той прежней девушкой. Пусть кто-нибудь попробует ее обидеть — она вернет в восьмикратном размере. Как было с со-супругой Фэн и Юнь Сянхэ. Вспомнив о них, она спросила: 

— А что с со-супругой Фэн и Юнь Сянхэ? Как они там?

— Со-супруга Фэн больше не супруга. Князь разжаловал ее в простые наложницы. Теперь вы можете называть ее просто «тетушка Фэн». А старшая барышня, говорят, сначала бунтовала, требовала, чтобы князь освободил ее мать. Он так разозлился, что велел ей лечить руку и запретил выходить из двора в течение трех месяцев. Раньше она там целыми днями плакала и мебель крушила, а теперь притихла. Видимо, осознала ситуацию.

Юнь Цяньюэ кивнула. Зная характер Юнь Сянхэ, она вряд ли что-то осознала. Впрочем, ей было все равно. Заметив, что Цайлянь все еще возится с ее нарядом, она нахмурилась:

— Слишком сложное платье. Переоденусь-ка я.

— Совсем не сложное, вот и все готово! — Цайлянь застегнула последнюю пуговицу, вытерла пот со лба рукавом и, выпрямившись, восхищенно выдохнула: — Госпожа, посмотрите в зеркало! В этом платье вы словно другой человек. Даже первая красавица Поднебесной, госпожа Юйнин из семьи премьер-министра, не сравнится с вами. Люди на улицах были правы — вы чудо как хороши. И эта ваша аура... Даже благородство принцессы Циньвань меркнет перед вами!

— Чего там смотреть? Всего лишь одежда да оболочка, — Юнь Цяньюэ встала, поправив сложные ленты юбки, которые мешали при ходьбе, и подошла к тазу с водой.

— Только вы не заботитесь о внешности, а ведь любая столичная барышня мечтает быть краше других, — проворчала Цайлянь, подавая полотенце. — Впрочем, мне именно это в вас и нравится — естественность лучше притворства.

— Все-то у тебя слова складные! — Юнь Цяньюэ невольно улыбнулась. Даже не глядя в зеркало, она видела в воде отражение своего прекрасного лица. Хоть девушка жила с ним уже некоторое время, привыкнуть до конца не получалось. В глубине души она все еще цеплялась за образ прежней себя — энергичной и вольной. Вздохнув, она ополоснула лицо.

Цайлянь чувствовала, что у госпожи есть какая-то тоска на сердце. Хоть она и улыбалась, но часто погружалась в свои мысли. «Неужели она только на словах порвала с принцем, а на деле все еще тоскует?» — подумала служанка. Это казалось вероятным, ведь госпожа с детства любила его. Такое не проходит в одночасье. Цайлянь тоже тихо вздохнула.

— Совсем молоденькая, а вздыхаешь каждый день. Смотри, состаришься раньше срока, — Юнь Цяньюэ выпрямилась, вытирая лицо. Затем, как обычно, села перед зеркалом, ожидая, пока Цайлянь расчешет ей волосы.

— Я состарюсь вместе с вами, госпожа, — с улыбкой сказала Цайлянь, беря гребень и перебирая ее черные пряди. — Сегодня я сделаю вам прическу «павлиний узел единства».

— Нет, — тут же отрезала Юнь Цяньюэ. — Не хочу быть как пестрый павлин.

— Это не сделает вас павлином, это просто очень красивая прическа, которую сейчас почти никто не умеет делать. Моя бабушка когда-то была знакома со старой нянюшкой, служившей во Дворце при прошлой династии. Та передала ей секрет этой прически, сказав, что с таким умением она никогда не будет знать нужды. Но бабушка не любила славу, она предпочла возделывать поля, и научила этому только меня. Это искусство почти утрачено! — Цайлянь прыснула от смеха.

— Сложная прическа? — Юнь Цяньюэ заинтересовалась. Новое всегда манило ее.

— Совсем нет, я быстро закончу, — заверила Цайлянь.

— Ну ладно, давай, покажи свое мастерство, — Юнь Цяньюэ небрежно взяла книгу, оставленную Юнь Муханем на столе. Это оказались «Записи о странствиях и героях лесов и озер». 

«Надо же, этот парень читает такое? Типичный знатный господин с несбыточными мечтами о странствующих героях», — подумала она и перевернула страницу.

Цайлянь собирала волосы и вдруг заметила, что госпожа держит книгу вверх ногами, но при этом этого даже не замечает это, читая с серьезным видом. Подождав немного и не увидев, чтобы та повернула книгу, Цайлянь не выдержала:

— Госпожа, вы держите книгу вверх ногами.

— А, я знаю, — кивнула Юнь Цяньюэ, продолжая читать.

— Если знаете, почему не перевернете? — в замешательстве спросила служанка.

— Незачем. Мне так удобнее. Не понимаю, кто придумал эти иероглифы. Очевидно же, что так смотреть правильней, зачем их писать наоборот? Эх, будь я на их месте, я бы создала шрифт, который и писать легко, и читать удобно, — вздохнула Юнь Цяньюэ. Для нее не было разницы, как смотреть на текст — смысл все равно был ясен.

— Госпожа, иероглифы передавались учеными из поколения в поколение! Как можно их просто так менять? — Цайлянь не знала, смеяться ей или плакать.

— Не скажи. Эти иероглифы такие громоздкие, прямо как это платье. Люди будущего перестанут ими пользоваться. Рано или поздно все сложное станет простым, — философски заметила Юнь Цяньюэ.

— Не могу я с вами спорить. Сидите прямо, иначе прическа не выйдет, — Цайлянь уже привыкла к странным мыслям госпожи и благоразумно замолчала, ловко работая руками.

На лице Юнь Цяньюэ снова мелькнула та самая непонятная никому тоска. Она могла лишь выпрямиться и молча позволить Цайлянь заняться прической.

Через полчаса служанка закончила. Зная, что госпожа не любит золото и серебро, она выбрала из шкатулки яшмовую шпильку, нефритовый гребень «шагающий в такт» и две заколки в виде цветов из белого нефрита. Завершив образ, она восторженно воскликнула:

— Госпожа, вы и в прошлый раз были прекрасны, но кто бы мог подумать, что сегодня вы станете еще краше. Если госпожа так выйдет на улицу, боюсь, все мужчины Поднебесной будут потрясены до глубины души.

Юнь Цяньюэ лишь хмыкнула — какое ей дело до мужчин? Она не собиралась зарабатывать красотой. Но, взглянув в зеркало, она сама на мгновение замерла.

В отражении была девушка с искусно уложенными волосами; нефритовые шпилька и подвес оттеняли друг друга, а белые нефритовые заколки мягко сияли. Узкий ворот фиолетового семислойного платья из тонкого шелка открывал белоснежную, тонкую шею; лицо — словно белый нефрит, а кожа без малейшего изъяна; на легкой ткани были вышиты несколько веточек цветущей лобелии. Вся она — от внешнего облика до внутреннего ощущения — казалась воплощением утонченной изысканности.

Это… она? Юнь Цяньюэ вдруг прикрыла зеркало ладонью, обернулась к все еще потрясенной Цайлянь и приказала:

— Разбери это. И найди другую одежду, я это платье не надену.

В таком виде как вообще людям показываться? Люди же в волков превратятся и живьем ее сожрут! Про настоящих волков и говорить нечего!

— Госпожа, это же так красиво! Зачем разбирать? — ахнула Цайлянь.

— Ужасно! — Юнь Цяньюэ сама потянулась к шпилькам.

— Юная госпожа, не надо! Это правда великолепно. Я так старалась! К тому же это подарок молодого господина. Если не верите, спросите нянюшку Чжао или Тинъюй с Тинсюэ. Не снимайте, прошу! — Цайлянь перехватила ее руки.

— Я сказала — ужасно, значит, разбирай! Если не послушаешь, сегодня со мной не поедешь, — твердо заявила Юнь Цяньюэ.

Цайлянь с обидой отпустила руки, но продолжала бормотать, что это красиво. Юнь Цяньюэ не стала обращать внимания и протянула руку, чтобы снять нефритовые заколки.

— Юная госпожа, карета молодого господина Цзина прибыла! Старый князь велел вам поспешить и сразу ехать, прощаться с ним не нужно, — раздался за дверью голос явно торопившейся Юйчжо.

— Госпожа, времени нет! Не переодевайтесь, иначе молодой господин Цзин будет долго ждать. Если старый князь узнает, он вас не пощадит! — Цайлянь обрадовалась и снова поспешно накрыла руку Юнь Цяньюэ.

Рука Юнь Цяньюэ замерла. Она стиснула зубы и с ненавистью процедила:

— Я же говорила, что мы с этим типом — врожденные враги. Так и есть.

— Госпожа, княжич Цзин ведь ничего вам не сделал. Более того, в тот день он вас спас. Почему же вы его так недолюбливаете? — Цайлянь, увидев, что Юнь Цяньюэ больше не настаивает на переодевании, облегченно вздохнула и тут же крикнула наружу: — Сестрица Юйчжо, госпожа уже готова, сейчас выйдет.

— Хорошо, я передам молодому господину Цзину, чтобы подождал немного, — Юйчжо ушла.

— Госпожа, пойдемте скорее! — Цайлянь потянула раздосадованную девушку к выходу. — Тинъюй, Тинсюэ, вы готовы? Выходим!

— Идем! — задорно отозвались две девушки, выбегая из комнат. Увидев Юнь Цяньюэ, они широко раскрыли глаза, в их взглядах тоже читалось изумлИзначально она собиралась взять с собой лишь Цайлянь, но, увидев, что обе девочки примерно одного с ней возраста и тоже явно хотят поехать из любопытства, решила не лишать их праздника. Няня Чжао добровольно осталась присматривать за павильоном. Проходя мимо нее, Юнь Цяньюэ наказала:

— Няня, пока меня нет, никого сюда не впускай. Если кто придет скандалить — гони палками. Если что случится, я отвечу. Не позволяй им обижать себя.

Женщина рассмеялась:

— Ступайте спокойно, госпожа, развлекайтесь с молодым господином Цзином. Я за всем присмотрю. Впрочем, теперь вряд ли кто посмеет соваться — вы ведь будущая хозяйка дома, им впору заискивать перед вами!

— И то верно, — Юнь Цяньюэ поняла, что зря беспокоится, и зашагала прочь.

Служанки бодро последовали за ней. Вскоре четверка миновала коридоры и вышла к парадным воротам поместья Юнь. Они были распахнуты настежь. У входа стояла знакомая черная карета. Рядом с ней дежурил холодный страж в темных одеждах. Жун Цзина видно не было — он ждал внутри. Управляющий Юнь Мэн стоял у экипажа и, почтительно склонившись, с улыбкой о чем-то беседовал с тем, кто был внутри. По его виду было ясно, что он чрезвычайно доволен.

Юнь Цяньюэ скривила губы, подумав, что этот дядя Мэн при виде Жун Цзина ведет себя так, словно встретил предка.

Увидев ее, Юнь Мэн замолчал и обернулся. Окинув ее взглядом с головы до ног, он на мгновение остолбенел, а затем прищурился, и улыбка его стала еще шире:

— Госпожа прибыла! Молодой господин Цзин уже заждался, скорее садитесь!

— Где моя лошадь? Приведите ее! — Юнь Цяньюэ вежливо кивнула управляющему.

— Госпожа, ну какая лошадь сегодня? Негоже это, садитесь в карету! — Юнь Мэн замахал руками. Барышне в таком наряде верхом скакать — курам на смех!

— Я сказала — лошадь! — она махнула рукой Цайлянь. — Живо веди!

— Госпожа... — Цайлянь нехотя попятилась под строгим взглядом. — Слушаюсь...

— Погоди! — занавеска кареты приоткрылась, явив лицо Жун Цзина, прекрасное, словно сошедшее с картины. Он мельком взглянул на Юнь Цяньюэ, и в его глазах на мгновение мелькнуло удивление, но он тут же мягко произнес: — а городом вся дорога — горная, на лошади не проехать. Лучше поезжай со мной в карете.

После разлуки в полмесяца, снова увидев это лицо, Юнь Цяньюэ испытала почти непреодолимое желание содрать с него шкуру. Но, подавив порыв «погубить красоту», она буркнула:

— Ни верхом, ни с тобой в одной карете не поеду. Дядя Мэн, где мой экипаж?

— Ох, госпожа, вы ведь всегда только верхом ездили, откуда у вас своя карета? В поместье их всего две: одна — лично князя, он на ней во Дворец уехал; вторая — молодого господина, а он за принцессой отправился. Остается только карета молодого господина Цзина, — развел руками Юнь Мэн.

— Неужели больше ничего нет? — расстроилась она.

— Откуда? Слугам и нянюшкам кареты не положены. А если бы и были — не по чину вам в них ездить! Скорее садитесь, не заставляйте молодого господина ждать!

Юнь Цяньюэ посмотрела на Жун Цзина с крайним нежеланием.

— Ха... — Жун Цзин тихо рассмеялся, в его мягком голосе слышалась ирония. Он приподнял бровь. — Всего несколько дней не виделись, а ты смотришь на меня так, будто я твой кровный враг. Не припомню, чтобы я чем-то обидел тебя за это время.

— Еще как обидел! — огрызнулась она и, схватившись за борт, прыгнула в карету.

— Госпожа, осторожнее! Платье зацепите, прическу испортите! — вскрикнула Цайлянь. Она со вздохом подумала, что характер госпожи не исправить: стоит ей двинуться — и от благовоспитанной барышни не остается и следа. Разве прилично знатной девице самой запрыгивать в карету? В столице каждая барышня поднимается, опираясь на руку слуги, медленно и чинно.

Юнь Цяньюэ не обратила внимания на крик. Она бросила Жун Цзину, преграждавшему путь:

— Подвинься!

Он не шелохнулся. Его взгляд скользнул по ее волосам, лицу и фиолетовому наряду. На мгновение он нахмурился:

— Я подожду. Иди, смени платье и переделай прическу.

— А? — Юнь Цяньюэ замерла. Сейчас они стояли совсем близко, и она отчетливо видела его черты — вновь невольно поражаясь. Даже творение божественного резца не сравнится с этой естественной, врожденной красотой.

— Впрочем, ладно, заходи, — он вдруг подвинулся, освобождая место.

— Ты же только что велел переодеться? Передумал? — подозрительно спросила она. Ей и самой хотелось сбросить этот наряд.

— Переодевание тебя не изменит. Хоть в золото тебя обряди, благонравнее ты не станешь, так зачем зря время терять? — неспешно произнес Жун Цзин.

— Ты!.. — Юнь Цяньюэ яростно сверкнула глазами, но, понимая, что она здесь на правах гостьи, сдержалась. Одарив его испепеляющим взглядом, она вошла внутрь, так что пол кареты жалобно заскрипел под ее ногами.

— Эта карета целиком сделана из агарового дерева и стоит десять тысяч золотых. Если сломаешь — взыщу с тебя до последней монеты, — посмотрел на ее ноги Жун Цзин; голос его оставался безмятежным.

«Черт! Дороже золота!» — Юнь Цяньюэ тут же пошла на цыпочках. Она глянула на пол — действительно, агар. Кто в здравом уме делает карету из такого дорогого дерева? Она с презрением посмотрела на него:

— Денег куры не клюют, девать некуда?

— В поместье Жун чего-чего, а денег в избытке. Хочешь пересчитать? — он с улыбкой смотрел на нее.

— Копи на гроб! — нелюбезно бросила она, усаживаясь подальше от него. Карета была просторной — при желании в ней могли разместиться еще несколько человек. Она обернулась и махнула рукой Цайлянь и остальным: — Чего стоите? Заходите!

Цайлянь испуганно отпрянула и затрясла головой:

— Нет-нет, мы с Тинъюй и Тинсюэ поедем сзади, в повозке с багажом. Поезжайте с молодым господином! — и она тут же потащила служанок прочь. Даже под страхом смерти она бы не решилась сесть в карету молодого господина Цзина. Не для простых служанок такая роскошь.

— Мои служанки боятся тебя словно привидение, — сказала Юнь Цяньюэ, поворачиваясь к нему.

— Да, твои служанки видят во мне призрака. Но зато вся столица и вся Поднебесная видит призрака в тебе. Я один против твоих десятков тысяч — значит, ты в стократ страшнее меня, — медленно парировал Жун Цзин.

Юнь Цяньюэ едва не задохнулась от возмущения. Что за ядовитый язык! Она-то думала, что Е Цинжань — чемпион по колкостям, но как она ошибалась. Вот он — настоящий мастер «ядовитого слова».

Она уставилась на Жун Цзина:

— Тебя точно зовут Жун Цзин? Тот самый «первый гений Поднебесной»? По-моему, тебя надо звать «первый ядовитый язык».

— Хм, в твоих словах есть резон. Титул «первого гения» мне пожаловал Император, и он мне самому в тягость. Столько лет мучаюсь от этого несоответствия. Может, сходишь во Дворец и попросишь Его Величество сменить мне прозвище? — ничуть не обидевшись, сокрушенно вздохнул он.

Уголок рта Юнь Цяньюэ дернулся. Это уже уровень… Что за человек может иметь такую выдержку? Неудивительно, что его называют первым гением Поднебесной — кого, как не его? Она помолчала и сказала:

— Обойдешься. Теперь я вижу, что это имя тебе очень подходит. Пусть остается на веки вечные, чтобы твои потомки могли им любоваться.

Жун Цзин вдруг посмотрел на нее странным, глубоким взглядом:

— Как скажешь. Я во всем тебя послушаю.

Эти слова прозвучали как-то слишком двусмысленно. Юнь Цяньюэ не нашлась с ответом и просто замолчала. Жун Цзин больше не смотрел на нее. Он обратился к остолбеневшему Юнь Мэну:

— Дядя Мэн, передай дедушке Юню, чтобы не волновался. Жун Цзин доставит Цяньюэ в целости и сохранности.

— Пологаемся на вас, молодой господин! — пришел в себя управляющий. Он тер глаза, не веря, что видел, как молодой господин Цзин только что препирался с их госпожой. Это было невероятно.

— Сюаньгэ! В путь! — Жун Цзин опустил занавеску и отдал приказ стоявшему перед каретой черному стражу.

— Слушаюсь! — тотчас ответил страж, взмахнул кнутом, и карета тронулась. Он был потрясен не меньше управляющего: с самого детства он не слышал, чтобы его господин говорил так много с кем-то, кроме старого князя, да и с тем он обычно был немногословен. А тут — настоящая словесная дуэль с госпожой Юнь.

_______

«Значит, его зовут Сюаньгэ? Красивое имя», — подумала Юнь Цяньюэ.

— Это мой личный страж, он со мной с детства, — пояснил Жун Цзин.

— Неудивительно, что он такой ледяной и задирает нос. Каков хозяин, таков и слуга, — вынесла вердикт Юнь Цяньюэ.

Снаружи Сюаньгэ отчетливо все слышал, и его суровое лицо непроизвольно дернулось.

Жун Цзин взглянул на девушку, слабо улыбнулся и ничего не ответил.

Юнь Цяньюэ тоже почувствовала, что вести себя столь вызывающе на чужой территории, когда тебя везут в карете на гору Сянцюань, — решение крайне неблагоразумное. Она поджала губы и замолчала, но, не в силах усидеть без дела, принялась разглядывать карету. Внутри было все необходимое: шкаф для одежды, комод, нефритовый столик, чайные принадлежности, гуцинь, шахматная доска, книжные полки... Это была не просто карета, а настоящая передвижная жилая комната. Каждая вещь выглядела изысканно и стоила баснословных денег. Поистине — нет предела роскоши, есть лишь ее следующая ступень. Юнь Цяньюэ фыркнула про себя: «Умеет же наслаждаться жизнью!»

Жун Цзин, словно угадав ее мысли, не стал их озвучивать. Окинув взглядом убранство кареты, он спросил:

— Хочешь почитать что-нибудь? Или, может, поиграть? Путь все-таки неблизкий.

Читать? Ни за что! Играть? А во что тут играть? Она покосилась на атрибуты четырех искусств. Древние только этим и развлекались, а ей все это давно приелось. Юнь Цяньюэ вяло махнула рукой:

— Ничего не хочу. Я спать буду. Отодвинься подальше и освободи мне место. Смертельно устала.

— Спать? Не боишься, что прическа испортится? Такую сложную прическу не каждый сумеет уложить, — Жун Цзин приподнял бровь.

— Испортится — и ладно. Зато будет повод разобрать, — беспечно ответила Юнь Цяньюэ. Эта копна на голове была такой тяжелой, что, казалось, шея вот-вот сломается. В эти дни она только и делала, что учила иероглифы да разминала затекшую шею. Она все еще не могла привыкнуть к этому весу, хотя в преческе было всего несколько шпилек. Ей было совершенно непонятно, как другие женщины ходят с целым ворохом украшений на голове.

— Что ж, хорошо. Тогда спи, — Жун Цзин действительно отодвинулся к краю, уступая ей место, и небрежно бросил ей подушку и тонкое шелковое одеяло.

«Хоть этот человек и язвителен до невозможности, временами все же умел быть удобным», — подумала Юнь Цяньюэ. Она подложила подушку под голову, стараясь не помять прическу, так как заново укладывать волосы было бы слишком хлопотно. Натянув одеяло, она тут же почувствовала тонкий, чистый аромат лекарственных трав — запах лотоса под снегом, такой же, что исходил от самого Жун Цзина. Она нахмурилась и тут же отбросила одеяло обратно:

— Не нужно. Мне не холодно.

Во взгляде Жун Цзина мелькнуло что-то неуловимое. Он вновь накрыл ее одеялом и мягко сказал:

— Сейчас только начало лета, по утрам и вечерам еще прохладно. Будет нехорошо, если ты простудишься во сне.

— Да у меня здоровье отличное! Не каркай, — Юнь Цяньюэ попыталась снова стянуть одеяло.

— Не двигайся. Заболеешь — мне же за тобой ухаживать. Дедушка Юнь доверил тебя мне, так что будь послушной, если не хочешь создавать мне проблем, — голос Жун Цзина стал чуть тише, но в нем прозвучали нотки, не терпящие возражений.

Юнь Цяньюэ тут же замерла. Под чужой крышей не покачаешь права. Придется терпеть! В конце концов, запах был не самым плохим.

Убедившись, что она больше не сопротивляется, Жун Цзин убрал руку, взял с полки книгу и погрузился в чтение.

Юнь Цяньюэ покосилась на него. Древним, кроме книг, и заняться-то было нечем. Она зевнула, сон навалился на нее, и вскоре послышалось ее ровное и легкое дыхание.

Жун Цзин поднял голову, посмотрел на нее, затем снова опустил взгляд. Теперь он переворачивал страницы совершенно бесшумно.

Карета покинула княжеское поместье Юнь и выехала на городские улицы. В тот день крики уличных торговцев были тише, но поток экипажей казался бесконечным — многие направлялись к горе Сянцюань. Несмотря на отсутствие опознавательных знаков на карете Жун Цзина, опытные кучера узнавали ее и почтительно уступали дорогу. Сюаньгэ, не меняясь в лице, уверенно вел карету за пределы города.

В трех ли от городских ворот по обе стороны дороги стояли два павильона. На одном висела табличка «Провожающему», на другом — «Ожидающему». Первый был пуст, а у второго стояло несколько роскошных карет в сопровождении сотен слуг.

— Молодой господин, впереди кареты наследного принца, четвертого принца, принцессы Циньвань и молодого господина Юня. Также здесь экипажи госпожа Юйнин из семьи премьер-министра, второй барышни нашего поместья и окружной принцессы из поместья Сяоцинь. Похоже, они ждут вас, чтобы ехать вместе, — вкратце доложил Сюаньгэ, окинув взглядом павильон.

— М-м, — безучастно отозвался Жун Цзин.

Сюаньгэ больше не произнес ни слова. Когда карета поравнялась с павильоном, занавески соседних экипажей приподнялись, и несколько знакомых лиц обратили взоры на повозку Жун Цзина. Сюаньгэ натянул поводья и, сидя на козлах, отвесил легкий поклон Е Тяньциню, не проронив ни звука.

Тот ничуть не обиделся — явно привык. Он кивнул Сюаньгэ и, глядя на плотно закрытую занавесь, медленно произнес:

— Я слышал, что молодой господин Цзин тоже направляется в монастырь Линьтай, и решил подождать здесь, чтобы продолжить путь вместе. Заодно мы могли бы сыграть партию в шахматы, чтобы развеять скуку в дороге. Что скажете, молодой господин?

— Наследный принц столь внимателен — для меня это честь, — мягко ответил Жун Цзин, не открывая занавеси. Голос его был тих и ровен — он явно не хотел тревожить спящую Юнь Цяньюэ, но при этом каждое слово было отчетливо слышно снаружи. — Однако сейчас в карете кое-кто спит, потому это было бы неудобно. Благодарю за любезность, но давайте в другой раз.

— О? В карете молодого господина кто-то есть? Кому же из знатных гостей выпала честь ехать вместе с вами? — Е Тяньцин удивленно прищурился, пристально глядя на карету, черная поверхность которой не позволяла разглядеть, что происходит внутри.

— Это госпожа Цяньюэ из княжеского поместья Юнь, — спокойно ответил Жун Цзин без тени колебания.

Глаза Е Тяньциня расширились, зрачки сузились. Поджав губы, он внезапно усмехнулся:

— Значит, это младшая сестра Юэ. Интересно, по какой причине она отдыхает в карете молодого господина? — последние слова прозвучали заметно тише.

— Дедушка Юнь доверил мне присматривать за ней во время этой поездки, поэтому она едет со мной. Сейчас еще слишком рано, она утомилась, так что в ее сне нет ничего предосудительного, — голос Жун Цзина стал холоднее, показывая, что он не намерен продолжать этот разговор. — Принц, поезжайте вперед, Жун Цзин последует за вами.

В рукаве Е Тяньцина рука резко сжалась в кулак. Не услышав голоса Юнь Цяньюэ, он ощутил досаду. Внезапно он выпустил поток своей внутренней энергии ци в сторону кареты — желая проверить, спит ли она на самом деле или лишь притворяется, избегая встречи с ним. Однако, не успев достичь цели, его энергия была отброшена мощной ответной волной. Он вздрогнул и, пошатнувшись, отступил на шаг, его лицо побледнело.

— Прошу прощения, наследный принц. Жун Цзин побоялся, что вы потревожите барышню Цяньюэ, поэтому был вынужден вмешаться, — голос Жун Цзина звучал спокойно и учтиво. В его словах не было ни вызова, ни грубости — лишь мягкая твердость и недвусмысленный запрет.

Лицо Е Тяньциня то бледнело, то краснело. Разогнув пальцы в рукавах, он натянуто улыбнулся:

— Хоть тело молодого господина годами страдает от недугов, это никак не мешает совершенствованию вашего боевого искусства. Я восхищен. Раз младшая сестра Юэ спит, не смею больше беспокоить. Я поеду первым, прошу молодого господина следовать за мной.

— Как пожелаете, принц, — отозвался Жун Цзин.

Занавесь кареты наследного принца с силой опустилась. В тени кареты его лицо исказилось от гнева. 

«Вот ты как, Юнь Цяньюэ… Мстишь мне за прежнее равнодушие, решив броситься в объятия Жун Цзина? Мечтай!»

Карета наследного принца тронулась первой. Сюаньгэ, не глядя на остальных ошеломленных свидетелей сцены, хлестнул коней и последовал за ней. Юнь Мухань также отдал приказ кучеру, и карета княжеского поместья Юнь поехала следом.

Принцесса Циньвань медленно опустила занавес. На ее красивом лице проступила тревога. Все эти годы она издевалась над Юнь Цяньюэ, и лишь теперь поняла, что навлекла на себя недовольство Юнь Муханя. А теперь Юнь Цяньюэ еще и удостоилась особого отношения Жун Цзина… Если она и вправду хочет выйти замуж в дом Юнь, то ей придется сблизиться с Юнь Цяньюэ. Ведь та — единственная родная сестра Юнь Муханя. Циньвань не понимала, как могла быть столь глупа раньше, поддерживая Жун Линьлань и Лэн Шули в травле Юнь Цяньюэ. Теперь остается лишь исправлять ошибки — если еще не поздно.

Жун Линьлань холодно фыркнула и тоже опустила занавес. Она не понимала, чем Юнь Цяньюэ заслужила благосклонность ее брата. По ее мнению, в Поднебесной не было женщины, достойной его взгляда. Разве что госпожа Юйнин из семьи премьер-министра — безупречная в искусствах, рукоделии и красоте — могла бы составить ему пару.

Лэн Шули тоже была мрачнее тучи. Со дня того случая во дворце наследный принц изменился и отдалился от них. Раньше он всегда встречал их теплой улыбкой, а теперь стал угрюмым. Она подозревала, что все это из-за Юнь Цяньюэ. Мысль о том, что наследный принц лишь делал вид, будто она ему безразлична, а на самом деле все еще держит ее в сердце, сдавливала грудь. Нет — она не позволит Юнь Цяньюэ приблизиться к нему ни на шаг.

Кареты второй барышни поместья Жун и молодой окружной принцессы поместья Сяоцинь медленно следовали за принцессой Циньвань.

Последним тронулся экипаж госпожи Юйнин. Она долго сидела неподвижно, не отрывая взгляда от черной кареты впереди. Ее пальцы так сильно вцепились в занавеску, что ногти оставили красные следы на ладонях, но она словно не чувствовала боли, погруженная в свои невеселые мысли.

— Юная госпожа? — тихо позвала ее служанка Чуси. Она догадывалась о чувствах госпожи, но та всегда скрывала свои мысли слишком глубоко, чтобы Чуси смела говорить открыто.

— Гм? — Юй Нин не шелохнулась.

— Кареты уже далеко. Нам тоже пора трогаться, — осторожно напомнила служанка.

Юйнин вздрогнула, словно очнувшись. Заметив, что между ними и экипажем Лэн Шули уже больше одного ли расстояния, она отпустила занавеску. Ладони пронзила острая боль. Увидев красные полосы на коже, она прищурилась и спокойно прикрыла их рукавами. Взглянув на Чуси, она сохранила прежний кроткий вид:

— Да, поехали.

— Слушаюсь! — Чуси велела кучеру трогаться, не выказывая ни тени того, что разгадала тайну своей госпожи.

…Юнь Цяньюэ, конечно же, знала обо всем, что происходило у павильона. Как бы сильно ей ни хотелось спать, бдительность, взращенная двадцатилетним опытом прошлой жизни, укоренилась в самой ее душе — даже сменив тело, она не утратила этого инстинкта. 

Она не ожидала, что ради ее защиты Жун Цзин не побоится пойти против наследного принца и так бесцеремонно отразит его атаку Ци. Е Тяньцин был наследником престола, вторым человеком в империи, а возможно, и будущим властелином Поднебесной. То, что Жун Цзин посмел так с ним обойтись, наводило на мысли: либо его собственное могущество столь велико, что ему плевать на принца, либо он был уверен, что принц не посмеет и пальцем его тронуть. «Если бы этот парень не был таким темным и ядовитым, из него вышел бы неплохой покровитель», — подумала она.

Юнь Цяньюэ лишь притворялась спящей, а в голове у нее крутились мысли.

— Если не спится, не нужно притворяться! — внезапно раздался голос Жун Цзина.

Вот те на! Она считала, что ее имитация сна — высшего уровня, как же он заметил? Когда-то лучший эксперт по гипнозу из Министерства государственной безопасности пытался усыпить ее, и она так искусно притворилась, что тот поверил, будто она в трансе. А когда она открыла глаза и хихикнула, у старика чуть давление не подскочило. Вспомнив былое, Юнь Цяньюэ открыла глаза:

— Как ты узнал, что я не сплю?

Жун Цзин посмотрел на нее и произнес всего одно слово:

— Чувство.

Юнь Цяньюэ едва не упала. Этот человек был настолько проницательным, что у нее не нашлось слов.

— До горы Сянцюань ехать еще около часа. Вставай и сыграй со мной в го, — Жун Цзин отложил книгу.

— Не умею! — отрезала она и снова закрыла глаза.

— Говорят, в последнее время ты только и делаешь, что учишь грамоту и спишь. У тебя прямо талант к долгому сну, — заметил он.

— Мне так нравится, тебе-то что, — буркнула она.

Сколько лет она не спала так спокойно? 365 дней в году, 24 часа в сутки... Ее время раньше измерялось в секундах. Она и не помнила, когда отдыхала по-настоящему — разве что в редкие дни отпуска. Теперь, получив шанс, как она могла им не воспользоваться?

— Раньше я не мог на тебя влиять, не знаю, как будет потом. Но сейчас ты в моей карете, и дедушка Юнь доверил тебя моим заботам. Так что я имею право, — медленно проговорил Жун Цзин. Видя, что она не реагирует, он добавил: — Раз ты не хочешь составить мне компанию, я позову принца в нашу карету. Думаю, он с радостью согласится.

— Ты... — Юнь Цяньюэ открыла глаза и гневно уставилась на него.

Жун Цзин, не обращая внимания на ее взгляд, крикнул наружу:

— Сюаньгэ, позови наследного принца...

— Я сыграю с тобой! — Юнь Цяньюэ резко села. Она терпеть не могла этого мерзавца Е Тяньциня; если он придет сюда, ее стошнит при одном его виде, какой уж тут сон.

— Вот и славно, — уголки губ Жун Цзина чуть приподнялись в улыбке. Он нажал на скрытый механизм в стенке кареты, и он достал квадратную шкатулку из черного нефрита. Легкое нажатие — и крышка раскрылась с тихим щелчком. Внутри лежали черные и белые камни для го, выточенные из теплого нефрита, изысканные и безупречные.

— Какое расточительство! — вздохнула Юнь Цяньюэ. В современном мире за один такой набор можно было бы купить целый город.

— Если выиграешь у меня, я подарю их тебе. Что скажешь? — Жун Цзин склонил голову, глядя на нее.

Подарит? Глаза Юнь Цяньюэ на мгновение вспыхнули, но тут же погасли. Она скривила губы, неторопливо села напротив Жун Цзина и, приподняв бровь, спросила:

— Ты это говоришь каждому, с кем садишься играть?

— Нет, только тебе. Десять лет назад Е Цинжань поспорил со мной на своего ахалтекинца. Сказал, что если выиграет, шахматы достанутся ему, а если проиграет — конь станет моим, — неспешно раскладывая доску, рассказывал Жун Цзин.

— И что? Он проиграл? — догадалась она, раз шахматы все еще были у него.

— Угу, — кивнул Жун Цзин.

— И он отдал тебе коня? — оживилась Юнь Цяньюэ. В исторических хрониках этих коней называли «небесными скакунами», способными пробежать тысячи ли в день.

— Отдал, — он взглянул на нее и заметил, что ее глаза светятся азартом, словно ночной жемчуг.

— Сколько лет назад это было? Тот конь еще жив? — шахматы ее больше не интересовали, а вот конь — очень даже. Если он поставит такого коня на кон, она костьми ляжет, но выиграет, чтобы почувствовать вкус бешеной скачки.

— Десять лет назад. Теперь его нет, — Жун Цзин покачал заголовком.

— Что с ним случилось? Заболел и умер? — разочарованно спросила она. Десять лет — срок долгий.

— Нет, не от болезни.

— Подарил кому-то? — в ней снова затеплилась надежда.

— И не дарил, — Жун Цзин посмотрел на нее и, видя ее живой интерес, помедлил, словно сомневаясь, стоит ли говорить. Но все же произнес: — Говорили, что мясо этих скакунов необычайно вкусное. Я никогда его не пробовал. Поэтому в тот же день, как выиграл коня, я велел Сюаньгэ его зарезать.

— Чего?! — Юнь Цяньюэ лишилась дара речи.

— Мясо и правда оказалось превосходным, до сих пор вспоминаю тот вкус, — с ностальгией добавил он.

— Проклятье! — Юнь Цяньюэ резко вскочила, так что голова с глухим стуком врезалась в потолок кареты. Не обращая внимания на боль, она в ярости закричала: — Да ты просто варвар! Так губить сокровище природы!

— Да, Е Цинжань тогда сказал мне то же самое, когда узнал. Даже пытался драться со мной, — спокойно подтвердил Жун Цзин.

— Ты наверняка проиграл, он же точно полез с тобой драться насмерть! — негодовала она. Что за человек? Съесть такого коня как жаркое! Она со злостью подумала, что если бы попала сюда на десять лет раньше, ни за что бы не позволила ему этого сделать.

— Он действительно хотел меня прикончить, но не смог. А потом, видя, с каким аппетитом я ем, не удержался и сам умял добрую порцию, — добавил Жун Цзин. Даже не видя этого своими глазами, она могла представить ту картину. Е Цинжань — человек без всякого стыда и совести! Но, подумав еще, она признала: это же легендарный конь. Раз уж его все равно зарезали, не пропадать же добру. Она в чем-то понимала Е Цинжаня — она бы и сама, наверное, присоединилась, хоть и с тяжелым сердцем.

— Ты ведь никогда не пробовала такое мясо? Если мне снова достанется подобный скакун, я первым же делом велю его забить, чтобы ты оценила вкус, — предложил Жун Цзин.

— Только попробуй! — рявкнула она. — Если ты еще раз убьешь такое животное ради мяса, я съем тебя самого!

Жун Цзин замер, его рука, тянувшаяся к фигурам, остановилась.

Юнь Цяньюэ тут же поняла, что сболтнула лишнего, и густо покраснела. «Что значит "съем его самого"?» Глядя на застывшего Жун Цзина, она дернула уголком рта, неловко кашлянула и поспешно исправилась:

— Я имею в виду... это же легендарный скакун! Понимаешь? Он ценнее золота!

— Понимаю, — кивнул он. Не был бы ценным — не стал бы и есть.

— Вот именно. Так что не надо больше губить такие сокровища, даже Будда на это смотреть не сможет, — наставительно произнесла она.

Жун Цзин вдруг опустил голову, глядя на кончики пальцев, и долго молчал. Юнь Цяньюэ тоже посмотрела на его руки, потом на свои, и подумала: «Зачем мужчине такая красота? И лицом хорош, и руки как у бога».

— Хорошо. Больше не буду, — наконец поднял голову Жун Цзин и одарил ее мягкой улыбкой.

Сердце Юнь Цяньюэ снова предательски екнуло от этой улыбки. «Ну, раз пообещал исправиться, значит, не все потеряно. Но коня все равно жалко!»

— Тебе белые или черные? — спросил он, указывая на шкатулку.

— Белые! — не раздумывая, ответила она.

— Ладно, — Жун Цзин поставил черную фигуру на доску. Видя ее страдальческое лицо, он добавил: — Твой ход.

— Слышал о правиле «дамам уступают»? Совсем не по-джентльменски! — она фыркнула, схватила его черную фигуру и швырнула обратно ему в руку, а на ее место поставила свою белую. — Я хожу первой!

— Ха-ха... — Жун Цзин негромко рассмеялся и кивнул. — Хорошо.

Юнь Цяньюэ победно вскинула бровь. Жун Цзин не возражал и поставил свою фигуру в случайное место. Юнь Цяньюэ, не задумываясь, ответила тем же. Так они и продолжали — черное, белое, черное, белое. Фигуры ложились на доску в полном беспорядке.

Вскоре на доске воцарился настоящий хаос. Никакой стратегии не проглядывалось. Жун Цзин непринужденно откинулся на стенку кареты, сохраняя элегантный вид. Юнь Цяньюэ же буквально распласталась на столе, лениво ковыряя пальцем и зевая, расставляя фигуры совершенно бездумно.

Сюаньгэ, не выдержав любопытства, решил заглянуть внутрь: ему было интересно, насколько искусно играет госпожа Юнь, раз молодой господин даже пригрозил ей принцем. Увидев кавардак на доске и скучающую барышню, он дернул щекой и опустил занавеску. «Зачем молодой господин тратит время на эту ерунду? Даже принц играет в сто раз лучше, хоть и слабее господина», — подумал страж.

Юнь Цяньюэ заметила его взгляд и усмехнулась:

— Твой телохранитель не выдержал зрелища того, как я порчу игру. Эх, герои всегда одиноки. Все, не играю больше. А то еще засмеют.

Она бросила фигуру и начала перемешивать шахматы на доске. Жун Цзин перехватил ее руку, мягко улыбаясь:

— Пока я не жалуюсь — все в порядке. Продолжаем.

— Скучно. Это же просто тыканье наугад, кто так не умеет? — она с пренебрежением посмотрела на него и откинула занавес и посмотрела наружу. По обе стороны дороги зеленели горы, а сама официальная дорога оказалась всего лишь довольно широкой грунтовкой. Впереди и позади тянулись экипажи и всадники — величественное зрелище. Она невольно восхитилась: — Какая красота! Такое бывает только в древности, в моем... в наше время такого не увидишь. Мне очень повезло это увидеть.

Глаза Жун Цзина блеснули, но он промолчал. Видя, что она действительно больше не хочет играть, он сам смешал фигуры на доске.

— Слушай, мы уже полдня едем — почему все еще не приехали? Сколько еще? — Юнь Цяньюэ убрала восторженный тон и обернулась к нему.

— Примерно через полчаса, — ответил он.

— Как же хочется проехаться верхом! — с завистью глядя на всадников-стражников, протянула она.

— Сиди смирно. Скоро начнется подъем в горы. Сегодня в монастыре Линьтай у тебя не будет ни минуты покоя.

Юнь Цяньюэ опустила занавеску и снова легла, закрыв глаза:

— Это у тебя не будет покоя. А у меня времени будет вагон, я буду спать. Не собираюсь я слушать ваши проповеди и сутры. Я в это не верю.

— Угу, я тоже, — Жун Цзин также прикрыл глаза, отдыхая.

— Тогда зачем ты вообще с тем монахом о чем-то рассуждаешь? — фыркнула Юнь Цяньюэ. — Показуха!

— Тот старый монах довольно забавный. Сейчас мало интересных людей осталось. Увидишь — поймешь, — в уголках губ Жун Цзина промелькнула улыбка, более живая, чем его обычная вежливость.

— Каким бы забавным он ни был, он все равно монах. Монахи меня не интересуют, — она снова зевнула и предупредила: — Не шуми больше, я сплю. Даже если приедем, а я не проснусь — не смей меня будить. Иди по своим делам, а меня оставь в карете.

Жун Цзин не ответил. Юнь Цяньюэ сочла это за знак согласия и уснула.

Вскоре карету затрясло — они выехали на горную дорогу. Колеса скрипели, наезжая на камни: один экипаж — один звук, два — уже громче, а рохот целой кавалькады экипажей сливался в единый гул. Юнь Цяньюэ не то что спать — она сидеть спокойно не могла, ее начало подташнивать от тряски. Теперь она поняла, почему Жун Цзин промолчал: он знал, что поспать ей не удастся.

Стиснув зубы, она открыла глаза и возмущенно заявила:

— Что за проклятая дорога! Я выхожу!

— Если сможешь выйти — я не против, — невозмутимо отозвался он.

Она выглянула в окно. Карета ползла по узкому серпантину. Дорога была такой узкой, что двум экипажам не разъехаться. По бокам — густые заросли колючего кустарника, вековые деревья и нагромождения скал. Стражники вели коней под уздцы, спотыкаясь на каждом шагу. Она невольно прищелкнула языком и обернулась к Жун Цзину:

— А если кто-то захочет спуститься? Дорога же заблокирована!

— Это путь только наверх. Для спуска есть другая дорога.

— Ну и мучение! — она опустила занавеску. Идти пешком по такой жаре было еще хуже, чем трястись в карете. Она с тоской вспомнила асфальтированные дороги, поезда, метро и самолеты своей прошлой жизни. Даже на грузовой барже сейчас было бы лучше! Она хотела домой, но пути назад не знала.

— Съешь это, станет легче, — Жун Цзин протянул ей небольшую пилюлю.

Юнь Цяньюэ чувствовала себя скверно. Пилюля была прозрачной и источала тот самый аромат снежного лотоса. Она нахмурилась:

— Не яд?

— Яд. Но, судя по твоему лицу, тебе и так несладко, так что хуже не будет. Впрочем, не хочешь — не надо, — он собрался убрать лекарство в белый флакон.

— Кто сказал, что не хочу? Давай сюда! — она выхватила пилюлю и отправила в рот. Во рту мгновенно разлилась прохлада, тошнота отступила. Она удивленно уставилась на флакон: — Что это за чудо-средство? Отдай мне все!

— А ты совсем не жадная, — Жун Цзин, даже не глядя на нее, спрятал флакон за пазуху.

Юнь Цяньюэ закатила глаза. Кто же откажется от хорошей вещи? Она понимала, что у него при себе только самое лучшее. Довольная тем, что ей полегчало, она закрыла глаза и начала напевать мелодию — ту самую, что слышала от Е Цинжаня.

— Е Цинжань научил? — Жун Цзин замер, потянувшись к чаю, и поднял бровь.

— Нет, он пел, а я запомнила, — честно ответила она.

Он больше ничего не сказал, налил себе чаю и, казалось, сосредоточенно слушал ее пение. Допев, Юнь Цяньюэ почувствовала, как на душе стало легче. Оказывается, такие простые песенки отлично снимают стресс. Вспомнив, как Е Цинжань парой фраз заставил наложницу принца убраться восвояси, она улыбнулась:

— Е Цинжань — удивительный человек!

— Действительно, — медленно произнес Жун Цзин, глядя на ее улыбку. — Говорят, во время своих странствий он два года провел на южной границе. Там дочь одного вождя влюбилась в него и целыми днями пела ему песни. Кажется, именно эту мелодию.

— Пфф! — Юнь Цяньюэ вытаращила глаза, несколько мгновений тупо смотрела, а потом хлопнула по борту кареты и внезапно прозрела: — Так это их песня любви? Неудивительно, что она такая жизнерадостная!

— Угу, — Жун Цзин отхлебнул чаю. — Так что лучше тебе ее больше не петь. Вдруг он подумает, что ты в него влюблена? А если прознает та девица с границы, она примчится в столицу и прикончит тебя. Твоя смерть — дело десятое, но разрушить чужую любовь — это тяжкий грех.

Юнь Цяньюэ с серьезным видом закивала:

— Ты прав. Больше ни за что не буду ее петь.

Жун Цзин поднял на нее взгляд, а затем длинные ресницы опустились, скрывая фениксовы глаза, и он больше ничего не сказал.

В этот момент тряска прекратилась. Снаружи раздался странный, напряженный голос Сюаньгэ:

— Молодой господин, мы прибыли к монастырю Линьтай!

— Понял, — отозвался Жун Цзин, не двигаясь с места.

Наконец-то! Юнь Цяньюэ тут же отодвинула занавеску и выглянула наружу.

* * *