Посреди шумных разоблачений ясно были слышны обрывки разговоров учеников, сидевших возле учительской кафедры.

Я посмотрел на них.

Обычные, ничем не примечательные старшеклассники.

Хоть они и поносили сейчас Ли Хёкмина, но, пока тот оставался в этой школе, всячески ему угождали.

Чтобы не навлечь на себя немилость, они, даже когда классный руководитель велела анонимно изложить правду о том дне, написали заранее согласованную ложь.

С того дня прошло больше двух месяцев, но никто даже не подумал донести, как всё обстояло на самом деле.

– ...

Я перевёл взгляд на парту Чинчхоля.

Он низко опустил голову и тихо всхлипывал.

Его всхлипы утонули в галдеже класса, наперебой клеймившего Ли Хёкмина.

– Адвокат Кан.

– Да, адвокат-ним.

– Проверь, найдутся ли ученики, готовые явиться в суд и дать показания, и собери письменные показания со всего класса. Мне пора идти.

– Понял. Я здесь всё закончу и вернусь.

Я вышел из класса.

Миновал школьные ворота, как сразу стало легче дышать.

Голова была забита воспоминаниями о том, что мне в прошлой жизни препятствовало, и с чем я вёл отчаянную борьбу.

Люди, способные стать свидетелями, помалкивали, оглядываясь на сильных мира сего.

Для них это был неизбежный выбор, чтобы выжить среди сотрудников Wooshin Group, получать от него подряды или сохранить с ним хорошие отношения.

Тот же, кто вызвался рассказать правду, внезапно дал ложные показания по указке «Ушина» и сорвал судебный процесс.

У них были годы, но никто так и не захотел сказать правду.

Я всё понимаю.

Однако не мог не злиться на них.

Ведь и они были гражданами этой страны, людьми, которые по праву заслуживали жить в справедливом мире.

Для построения такого мира кто-то пропал без вести, кто-то погиб, кто-то стал калекой, но я по-прежнему стремился вершить правосудие ради таких людей.

Быть может, у них за плечами было такое же прошлое, как у учеников пятого класса второго года?

Образы, которые я разглядел в этих школьниках, не выходили из головы.

* * *

– Адвокат-ним, я вернулся.

Кан Минджэ вернулся в контору ближе к вечеру.

Школьная администрация разрешила занять пустующие после линейки перед каникулами классы, так что он закончил всю работу на месте.

Он рассказал, что отобрал учеников, готовых подробно изложить злодеяния Ли Хёкмина, угостил их бургерами и записал показания на диктофон.

– Я приведу материалы в порядок и передам вам. Опрошенных много, поэтому записи пока разрозненные.

Я кивнул, не отрывая взгляда от новостей, которые смотрел ещё до его прихода.

Две недели шумихи вокруг экзаменационных заданий прошли, интерес публики поугас, однако репортажи продолжали выходить.

Передавали, что по делу об утечке экзаменационных материалов главе управления образования, директору школы и Ким Хаксону предстоит очная ставка на троих.

– Адвокат-ним, я проголодался, что закажем на ужин? В прошлый раз в том заведении с сундубу было неплохо. Пойдём туда?

– Давай.

– Или вот открылась новая забегаловка сундэ-гукбапа. Как вам?

– Давай.

– А, нет, стойте, мы же собирались в тот китайский ресторанчик. Я немного подсказал хозяину насчёт развода его дочери, так он в благодарность обещал угостить канпунги, если заглянем. Пойдёмте туда. И по рюмочке байцзю пропустим?

– Давай.

По правде сказать, меню ужина меня нисколько не заботило.

Не было никакой разницы, поем я или нет.

Голода я не чувствовал, и с момента ухода из школы не мог избавиться от гнетущего скепсиса.

Всё из-за того, что перед глазами снова встали людские типажи из моей прошлой, полной ожесточённой борьбы жизни.

Речь шла о спасении Чинчхоля, поэтому, когда показания наконец прозвучали, я искренне обрадовался, но последовавшие разговоры школьников бередили прошлое.

Люди ведь по природе своей таковы, стоит ли рисковать жизнью ради построения справедливого общества для них?

В прошлом я не раз задавал себе этот вопрос.

В конечном счёте двигателем моей борьбы была лишь ярость к «Ушину», погубившему отца.

Но сейчас мне подарили новую жизнь, отец жив, нужно ли мне снова взваливать на себя эту ношу?

Денег на покупку квартиры в перспективном районе уже достаточно.

Не лучше ли просто жить обычной жизнью и спокойно наслаждаться вторым шансом?

– Адвокат-ним, да что с вами?

– В смысле?

– Всё твердите «давай», «давай», «давай». Ни один вариант не нравится?

– Вовсе нет.

– Тогда в чём дело? В такой замечательный день, когда восторжествовала справедливость, почему вы ходите мрачнее тучи?

– Замечательный день торжества справедливости?

– Ну да, разве нет? Конечно, справедливость свершилась ещё тогда, когда Ли Хёкмина исключили, а директора, его папашу и Ким Хаксона арестовали. Но теперь-то и ребята заговорили, извинились.

Я посмотрел на Кан Минджэ.

– Извинились?

– А, вы же ушли раньше и не видели. Ребята ругали Ли Хёкмина на чём свет стоит, а потом в классе ненадолго стало тихо. И тут кто-то заметил, что Чинчхоль плачет.

– И что дальше?

– Все сразу притихли, посерьёзнели. Потом один за другим подошли к Чинчхолю, стали просить прощения, кто-то даже сам разревелся. Вот как-то так.

– А Чинчхоль?

– Сначала он и слушать их не хотел, но в итоге всех простил. Покраснел до ушей, сквозь слёзы улыбался. Эх, так приятно на душе стало. Жаль, вы этого не видели.

Кан Минджэ довольно расплылся в улыбке.

– Я и сам жутко разозлился, когда узнал, что они сговорились и соврали в анонимном опросе. Но ведь каждый стремится защитить себя. Вот я и подумал, что ребятам пришлось отвернуться от Чинчхоля, лишь бы выжить самим. И сегодня тоже. Они уже солгали, и, если бы просто промолчали, их разве что совесть мучила бы, зато никто не заклеймил бы их лжецами или трусами, струхнувшими перед Ли Хёкмином.

– И что с того?

– Но стоило Ли Хёкмину исчезнуть, как они без всяких указки подошли извиниться и плакали вместе с жертвой. Глядя на это... кажется, люди от природы не такие уж и безнадёжные мерзавцы.

– Может, они поступили так лишь потому, что Ли Хёкмина убрали и расклад сил переменился? Ты разве не слышал, как один ученик заявил, что все всё видели? Промолчи они после этого, остались бы подлыми лжецами, вот и раскрыли рты. С чего вдруг запел о врождённой доброте человека?

– Да нет, дело не в этом... Не слишком ли предвзято вы судите? Ребята ведь искренне раскаивались перед Чинчхолем. Просто боялись Ли Хёкмина, потому никто и не смел встать на его защиту. Когда всё перевернулось, у них появилась возможность высказать то, что на сердце. По мне, так не только детям, вообще всем людям нужен кто-то, способный создать такие условия.

Кан Минджэ со вздохом продолжил:

– Если рассуждать по-вашему, тогда, кроме тех двоих, правду никто не сказал. Будь в них неподдельная злоба, они бы не стали наперебой признаваться, а выставили бы тех двоих лжецами, лишь бы обелить себя.

– И кто же тот человек, способный создать такие условия?

– Кто-кто? Мы с вами. Люди, вершащие справедливость. Хе-хе-хе. Рыцари правосудия. Прямо как Могучие рейнджеры. Чур, вы Красный, а я Синий. Уступаю вам лидерство.

От его шутовства я невольно усмехнулся.

А что, если бы в прошлой жизни я не погиб?

Если бы предугадал предательство Хван Ёнчхана и заранее принял меры?

Если бы проявил чуть больше осторожности и не пал от рук «Ушина»?

Что было бы, успей я выйти на судебный процесс?

Устрани я абсолютное зло в лице конгломерата «Ушин», подобно Ли Хёкмину, увидел бы я ту же картину, что и Кан Минджэ?

– Всё ещё хмуритесь. Эх, надо было вам своими глазами это увидеть.

Смог бы я так же искренне и радостно улыбаться, если бы увидел это?

Не знаю.

Зато знаю другое: пока сам не увидишь – не поймёшь.

– Видимо, мне слишком понравилось жить в своё удовольствие, как сейчас.

Я посмотрел на адвоката Кана.

– Чего? Какое там удовольствие! Как возьмёмся за дело, так мозги кипят, спать некогда, с ног валимся от усталости.

Когда я только вернулся в эту жизнь, то, увидев репортаж о пожертвовании председателя Wooshin Group Ко Санджуна «Дому ангелов» и взглянув на родителей, инстинктивно решил снова отомстить конгломерату «Ушин».

Однако, прожив почти год вдали от слепой жажды мести ради подготовки к тому дню, я нашёл свои маленькие радости.

Я сталкивался с делами, которые с моим прошлым опытом не составляли труда, и без лишних хлопот распутывал их.

И, как заметил Кан Минджэ, чувство, охватившее меня в классе при виде признаний учеников, вовсе не обязательно должно было быть разочарованием.

Прежний я удовлетворился бы зрелищем торжества справедливости, наступившего после искоренения зла.

Не подсознательное ли желание жить беззаботно породило во мне этот скепсис?

– Идём в новую забегаловку сундэ-гукбапа.

– Ну почему? Давайте канпунги с байцзю!

– Не тянет. Пошли за сундэ-гукбапом.

– Тц, ну вы и зануда. Сами-то знаете, как умеете бесить?

– Не знаю.

Кан Минджэ ошарашенно уставился на меня.

Вместо ответа я собрал портфель.

Накинув пальто, обратился к нему:

– Где эта забегаловка сундэ-гукбапа? На машине ехать?

– ...Если сразу домой, то лучше на машине.

Я бросил ему лежавшие на столе ключи от машины.

– Тогда прогрей и выгони. На улице мороз, я выйду позже.

– ...Ну и характерец, тц.

Кан Минджэ неловко поймал ключи и, ворча себе под нос, вышел из конторы.

Я проводил его взглядом.

– А ведь толковый парень, на удивление.

* * *

– Дедушка, предаёшься романтике в одиночестве?

Поднявшись по каменным ступеням в сад, Кан Минджэ увидел деда, пившего чай на террасе.

На обустроенной к зиме террасе, затянутой прозрачным тентом и согреваемой обогревателем, стояло приятное тепло.

Укрывший колени пледом и наслаждавшийся покоем старик шутливо пожурил внука, расстегнувшего молнию и шагнувшего внутрь:

– Зашёл бы из дома, зачем молнию расстёгивать? Холод напустишь.

– Да я на секунду. И вообще, на дворе мороз, никакой обогреватель толком не спасает, зачем тут сидеть? Возраст уже не тот. Не ровняйте себя с молодыми, дедушка, вы уже пожилой человек.

Глядя на внука, с улыбкой парировавшего упрёки, старик рассмеялся.

– Я всегда после ужина сижу здесь с книгой, просто ты вечно пропадаешь, вот и не замечал. Вроде бы даже больше занят, чем во времена «Света Истины»?

– Ну да. В «Свете Истины» работали параюристы и куча вспомогательного персонала, так что дел было поменьше, а сейчас в конторе только мы с Ча сонбэ.

Кан Минджэ попросил вышедшую на террасу домработницу принести кофе и снял пальто.

Он нарочито медленно вешал его на спинку стула.

Складывалось впечатление, будто он прекрасно знает, какое лицо сейчас сделает дед, и как может тянет время, чтобы не встречаться с ним взглядом.

Кан Минджэ с преувеличенной тщательностью стряхнул с пальто невидимые пылинки и только тогда повернулся к деду.

– Нравится?

– Что?

Ожидая порции недовольства, он от неожиданного вопроса забегал глазами.

– Спрашиваю, нравится так надрываться вместе с Ча Джуханом?

– Да не надрываюсь я! С чего вы взяли!

Он замахал руками, но тут же вспомнил, как сам сегодня жаловался Ча Джухану на бессонные ночи и кипящие от работы мозги.

Кан Минджэ тяжело вздохнул и опустил руки.

– А, ладно, работы хватает. Но это куда лучше, чем в «Свете Истины».

– Чем же?

– Директор «Света Истины» всё ещё звонит? Зовёт обратно? Сколько я уже на новом месте работаю, а вы всё поминаете прошлую фирму.

– Хм, говоришь так, словно тебе и самому поступали подобные предложения?

Когда дед перевёл вопрос на него, Кан Минджэ пожал плечами.

Во время недавнего дела о плагиате один адвокат из «Света Истины» действительно намекал на это.

Речь же о юридической фирме с непомерно задранным носом, куда остальные юристы спят и видят попасть.

Они вряд ли стали бы звать назад уволившегося адвоката без веской причины, так что подобным предложением стоило бы гордиться.

Однако для Кан Минджэ это имело совсем иной подтекст.

– Даже если и звали, явно не из-за моих выдающихся способностей.

– Почему ты так решил?

– Потому что всё дело в вас. Вы ведь вложили в «Свет Истины» немалые деньги.

– Инвестиции – это одно, ты – это другое.

– Это ваша точка зрения, а вот в «Свете Истины» вряд ли так думают. Ну и к лучшему. Дедушка, раз такое дело, может, выведете оттуда средства?

Кан Минджэ пододвинул стул поближе и продолжил:

– Помните недавнюю историю с сериалом, то дело о плагиате? Мы ведь тогда схлестнулись со «Светом Истины». Дела нашей конторы часто гремят на всю страну, а значит, мы и дальше неизбежно будем сталкиваться с ними лоб в лоб.

«Дела, гремящие на всю страну». Дед усмехнулся.

– Твоё бахвальство уже переходит все границы.

– Никакое это не бахвальство, я совершенно серьёзно. Сейчас Ча сонбэ не знает, кто мой дед, но вечно скрывать правду я не смогу. И когда он выяснит, чей я внук, а заодно узнает, что вы крупно вкладываетесь в «Свет Истины», с которым мы постоянно воюем, как он себя почувствует?

В словах внука была доля истины.

Конечно, со стороны «Света Истины» адвокатская контора Ча Джухана вряд ли представляла серьёзный интерес.

Пусть Юн Вонхён и закидывал удочки Ча Джухану, талантов в фирме и без того пруд пруди.

И тем не менее, когда собственный внук, тесно связанный с руководством «Света Истины», раз за разом выступает их противником, ситуация выходит щекотливой.

Однако важнее было другое.

Внук сейчас переживал не о дедушке, рискующем оказаться в неловком положении, а о Ча Джухане, который мог почувствовать себя преданным.

– Ты, я погляжу, совсем не хочешь возвращаться в «Свет Истины»? Настолько нравится работать с Ча Джуханом?

– Да. Мне хорошо там, где я сейчас.

– Думаешь, со временем ничего не изменится?

– Да. Если только Ча сонбэ сам меня не выставит.

Старик задумчиво хмыкнул и откинулся на спинку кресла.

Судя по собранным сведениям, Ча Джухан был юристом, прошедшим образцовый путь элиты.

Двигайся он по накатанной и умей вовремя примкнуть к нужной фракции, мог бы замахнуться на самые высокие посты.

Профессора в университете и в Институте Подготовки Судей и Прокуроров до сих пор помнили его имя и наперебой рассыпались в похвалах.

Он не принадлежал к породе тех, кто с первых дней службы прокурором бегает за начальством по попойкам и лебезит.

Реши он однажды податься в политику, репутация кристально честного чиновника пришлась бы как нельзя кстати.

Он был видной фигурой в самом лучшем смысле этого слова.

Ровно до тех пор, пока внезапно не подал заявление об увольнении и не ушёл в адвокаты.

– Ты ведь и сам знаешь, сколь многие юристы ополчились на Ча Джухана после того, как он раскритиковал прокуратуру прямо в зале суда.

Услышав деда, Кан Минджэ слегка прищурился и усмехнулся:

– Дедушка, вы навели о Ча сонбэ справки? Впрочем, было бы странно, поступи вы иначе.

Кан Минджэ отпил принесённый кофе, глядя деду в глаза.

После короткого молчания он снова заговорил:

– Тогда вы знаете, почему Ча сонбэ ушёл из прокуратуры?

Дед с интересом скрестил руки на груди.

– Судя по вопросу, сам ты не в курсе.

– ...Не знаю. Ча сонбэ не рассказывает. Но и он, зная, что я что-то скрываю, ни о чём не расспрашивает, поэтому и я не могу лезть с расспросами.

– Слышал, во время службы в прокуратуре Ча Джухан терпеть не мог привлекать к себе внимание. Взять хотя бы дело Чо Джинтхэ, которое он вёл перед самым уходом. Журналисты обрывали телефоны, но ни один репортёр так и не смог добиться от него нормального комментария.

Кан Минджэ кивнул на слова деда.

Даже за тот недолгий срок, пока он стажировался под его началом, стало понятно, что Ча Джухан не любит быть на виду.

Хотя его способности неизбежно приковывали внимание, карьерных амбиций он не проявлял.

И правоту этого впечатления подтверждала Юн Сеён.

Она ведь до сих пор злилась и фыркала, вспоминая, как в его прокурорские годы до него было невозможно дозвониться.

– Теперь же каждое дело, за которое он берётся, гремит на всю страну. Среди юристов будто бы и не сыскать уже того, кто не слышал бы имени Ча Джухана.