И когда он столь эффектно перевернул дело Ким Ёнджуна, и когда разрешил конфликт с плагиатом.

Ча Джухан, судя по всему, не планировал афишировать, что дело об утечке экзаменационных материалов проведено им, но когда начнётся гражданский процесс Чинчхоля, всё быстро станет известно.

К тому же Юн Сеён, которая с давних пор чуть ли не монопольно освещала дела Ча Джухана, и по этому выпустила первую статью.

– С чего, по-твоему, человек вдруг так переменился?

Дед спросил снова.

Кан Минджэ помедлил с ответом.

Он беспокоился, что дедушка сочтёт Ча Джухана подозрительным и отнесётся к нему с предубеждением.

– Это не Ча сонбэ любит быть на виду, а я. Ча сонбэ как раз хочет вести побольше дел pro bono, но мне хочется расширить контору, поэтому я и настаивал, чтобы мы брались за громкие дела.

Дед пристально посмотрел на внука, с таким пылом выгораживающего Ча Джухана.

– Но многие утверждают, будто перед самым уходом из прокуратуры Ча Джухан точно за один день стал другим человеком. Ах да. Вроде бы у него внезапно возник разлад с начальником третьего уголовного отдела, который прежде души в нём не чаял?

– ...Я в такие подробности не лез. Но в жизни всякое бывает, люди могут и не сойтись характерами...

Когда Кан Минджэ заговорил тише, дед просто улыбнулся.

– Не укладывается в голове, как столь идеальный, если судить по твоим словам, Ча Джухан мог в одночасье разругаться с начальником собственного отдела. Любой человек на службе стерпит грязь в целях собственной выгоды. А не станет жить так, как вздумается, под стать тебе.

От столь меткого упрёка Кан Минджэ надул губы.

– Видимо, он ещё раньше хотел уйти из прокуратуры. Или ему осточертела служба. Мне вот прокуратура тоже не зашла, так что я бросил её через год.

– У тебя-то есть надёжный тыл, а у Ча Джухана вряд ли. Он ведь родился в простой семье. Классический пример дракона, взлетевшего из грязного ручья.

В разговоре с дедом Кан Минджэ чувствовал, что его загоняют в угол.

Если продолжать, он выдаст всё до последней нитки.

Кан Минджэ покачал головой.

– У каждого свои обстоятельства. У меня они есть, у Ча сонбэ тоже. Понадобились ли Ча сонбэ срочно деньги, чтобы открыть адвокатскую контору, или ему опротивела прокуратура, мне без разницы. Работая с Ча сонбэ, я часто убеждаюсь, что сделал правильный выбор. Многому учусь. Взять хотя бы это дело...

Кан Минджэ, выпаливший всё на одном дыхании, ненадолго умолк, и дед мягко улыбнулся.

– Ты о деле того мальчишки, над которым издевались одноклассники?

– ...Да.

Кан Минджэ досадовал, что о чём бы он ни заговорил, дед уже обо всём знал, но тяжело вздохнул и продолжил.

– Когда я только пришёл стажёром. Вскоре после этого Ча сонбэ взял дело о школьном насилии. Точнее, школьное насилие шло довеском, а под следствие попали старшеклассники, прислуживавшие бандитам...

Кан Минджэ медленно погрузился в воспоминания.

Во время расследования того дела выяснилось, что те ученики постоянно устраивали травлю в школе.

Однако в прокуратуре заговорили о том, что школьное насилие добавит лишней волокиты, а раз обвинения по другим статьям уже предъявлены, эту часть лучше замять.

И единственным, кто настаивал на строгом суде за все совершённые ими преступления, был Ча Джухан.

– Ча сонбэ со старшим следователем, и без того не смыкая глаз, досконально расследовали и школьное насилие. Собрали показания потерпевших, направили запрос в полицию и добились сплошной проверки. Когда в профильном отделе возмутились, чего они лезут не в своё дело, Ча сонбэ без всяких условий предложил оформить всё так, будто расследование провели они, только бы передали дело в суд по делам несовершеннолетних.

Кан Минджэ коснулся лба.

Должно быть, всё началось тогда.

Возможно, он проникся восхищением к Ча Джухану ещё до того, как разглядел его истинную натуру, проецируя на него собственное прошлое.

– Он сказал, что если всё замять, пострадавшие ученики проживут с этой раной всю жизнь, такую травму не стереть, и закон обязан наказать виновных. Сказал, что только так они поймут, что слова о защите государства не пустая буква писаного закона.

Ча Джухан не уступил начальнику чужого отдела, когда тот примчался к нему в кабинет и орал, зачем он суёт нос в чужие дела.

Те слова до сих пор громко звенели в ушах.

Странно ли, что он тогда нашёл в них утешение?

– ...

Дед, лучше всех знавший о душевных ранах внука, сдержал упрёки и промолчал.

Кан Минджэ, пытаясь разрядить повисшее напряжение, натянуто усмехнулся и взял деда за морщинистую руку.

– Так что поверьте, ваш внук разбирается в людях. Я так вымотался, пойду приму душ и спать. Вы тоже идите в дом, дедушка. А-а, сколько же времени прошло с тех пор, как я уходил с работы вовремя~

Кан Минджэ ушёл с террасы в дом.

Дед прикрыл глаза, погрузившись в раздумья.

Следовало ещё присмотреться к этому типу по имени Ча Джухан, так очаровавшему Кан Минджэ, чтобы понять, действительно ли он стоящий человек или коварный змей с гнилым нутром.

* * *

Дело продвигалось стремительно.

Главе управления образования, директору школы и пособникам Ким Хаксона, ставшим всеобщими врагами, назначили наказание в виде лишения свободы.

Сказался и высокий интерес общества, и то, что недавняя аналитическая телепередача подробно осветила дело, вновь раздув утихнувшее было пламя общественного негодования.

Осуждённые скрежетали зубами и обещали подать апелляцию, но при столь явных уликах это было пустой тратой времени.

Была назначена и дата суда по делу о школьном насилии Ли Хёкмина.

Разумеется, троим ученикам, действовавшим заодно с Ли Хёкмином, тоже не удалось уйти от ответа.

В суде по делам несовершеннолетних нет прокуроров и адвокатов.

Адвокат участвует в слушаниях в качестве защитника.

Роль прокурора берёт на себя судья.

В суде по делам несовершеннолетних вместо слова «наказание» используют понятие «мера воздействия», и эти меры делятся с первой по десятую категорию.

Мы добивались меры десятой категории, а Ли Хёкмин рассчитывал на категорию не выше седьмой, то есть без отправки в воспитательную колонию.

По имеющимся сведениям, отец Ли Хёкмина поручил дело юридической фирме «Вечная Слава».

Это крупная юридическая фирма, не уступающая «Свету Истины», поэтому они задействуют любые способы, чтобы добиться снисхождения суда.

В делах несовершеннолетних важнее всего убедительно показать раскаяние.

Например, заняться волонтёрством в учреждениях социального обеспечения или сделать пожертвования.

Но прежде всего этого требовалось сделать одну обязательную вещь.

А именно, заключить мировое соглашение с потерпевшим.

– Сторона Ли Хёкмина спросила у Чинчхоля, могут ли они встретиться сегодня.

– Прямо сегодня?

– Сказали, что время значения не имеет, подстроятся под любое удобное Чинчхолю. Хотят договориться о мировом соглашении?

– Должно быть. Рассчитывают получить хотя бы заявление о нежелании наказывать.

Когда я упомянул заявление о нежелании наказывать, Кан Минджэ фыркнул.

– За всю жизнь я слышал про эти заявления сотни раз, но чтобы меня от них на смех пробирало, такое впервые. Что за чушь они несут.

– Звонил адвокат?

– Нет, кажется, Ли Хёкмин набрал сам.

Видимо, рассудили, что звонок лично от него, а не через адвоката, произведёт впечатление искреннего раскаяния.

Я кивнул, и Кан Минджэ, шумно выдохнув, поднял телефонную трубку.

– Так что им передать? Они говорят, что поступят так, как скажет адвокат. Если скажете не встречаться – не пойдут, скажете идти – пойдут.

– Перво-наперво важно то, что думает сам Чинчхоль.

– Я так и сказал, но они твердят, что сделают всё, как скажет адвокат.

– Надо сперва поговорить с Чинчхолем. Набери его.

– Понял.

Долгие зимние каникулы подошли к концу, и Чинчхолю предстояло переступить порог выпускного класса.

Мы старались закончить все дела за время каникул, чтобы не мешать его подготовке к вступительным экзаменам.

Прежде без крайней необходимости мы связывались только с его матерью, но в этом вопросе следовало выслушать мнение самого Чинчхоля.

– [Алло.]

– Чинчхоль-а, это адвокат. Как ты?

– [А, адвокат Ча Джухан? Да, всё хорошо.]

– Как самочувствие?

– [Сколько времени уже прошло. Всё зажило. Вы ведь звоните насчёт Ли Хёкмина, адвокат-ним?]

– Да.

– [Я как раз думал, как поступить.]

– А ты сам чего хочешь?

На мой вопрос Чинчхоль долго ничего не отвечал.

– [Если встречусь, придётся соглашаться на мировое?]

– Нет.

– [Правда?]

– Хочешь увидеться – встречайся, не хочешь – не встречайся. С мировым соглашением это никак не связано.

– [Вот как... А вы тоже будете рядом, если мы встретимся?]

– Если ты этого хочешь.

– [...Тогда я встречусь.]

– Когда тебе удобнее? Нам тоже нужно подстроить расписание.

– [Чем раньше, тем лучше. Можно даже сегодня.]

Я повесил трубку и сверился с расписанием вместе с Кан Минджэ.

– С Ханджуном мы договаривались на завтра. Так что сегодня вполне успеваем.

– Скажи Чинчхолю, что мы приедем вечером, и свяжись с Ли Хёкмином.

– Понял.

Чем усерднее Ли Хёкмин изображал раскаяние, тем меньше мы сидели сложа руки.

Как бы общество ни следило за делом, среди судей нередко попадаются те, кто в отношении несовершеннолетних норовит обойтись мягкими мерами защиты.

К тому же решение ювенального суда предстояло использовать как ключевое доказательство в гражданском иске, так что спускать всё на тормозах мы не намеревались.

– После того как дело Ханджуна объединили с этим, стороне Ли Хёкмина точно не поздоровится.

Даже если бы судья тяготел к снисхождению, способы повлиять на исход оставались.

Едва в новостях появились репортажи о Ли Хёкмине, я связался с матерью Хванбо Ханджуна.

Она жаждала наказания для Ли Хёкмина сильнее кого бы то ни было, поэтому я рассудил, что дело Ханджуна стоит объединить с текущим процессом.

Она передала нам доказательства, которые собирала тогда для школьного комитета по противодействию насилию.

Чтобы объединить дела, обвинение требовалось предъявить прямо во время процесса над Ли Хёкмином, и общественное мнение было на нашей стороне.

Началось всё с того, что одна новостная служба взяла интервью о Ли Хёкмине у учеников старшей школы Чанмён.

Тогда ребята ответили, что нечто подобное происходило и в прошлом году.

Люди, посмотревшие этот сюжет, пришли в ярость от известия о наличии ещё одного пострадавшего и потребовали наказать виновного и за тот случай.

В итоге, как мы и ожидали, обвинение по делу Ханджуна предъявили прямо в ходе судебного разбирательства, и дела объединили.

– Ханджун только начал отходить от пережитого, поэтому его мать пока раздумывает, боясь, что гражданский иск станет для него слишком тяжёлым ударом.

– Пожалуй. Пусть даже процесс закрытый, ему всё равно придётся явиться в суд и дать показания. Снова ворошить прошлое нелегко... Требовать пройти через это дважды было бы жестоко.

– Тем не менее радует, что семья Ханджуна твёрдо намерена добиться наказания. Они проявили решимость, чтобы добиться объединения дел. Если откажутся от гражданского иска, тут уж ничего не поделаешь.

– Верно. Но раз Ли Хёкмин связался с Чинчхолем, скоро он и до Ханджуна доберётся?

Пусть сторона Ханджуна и не горела желанием подавать гражданский иск, на мировое соглашение они ни за что не пойдут.

Ведь они больше всех жаждали наказания для Ли Хёкмина.

– Позвони им. Передай то же, что я сказал Чинчхолю: если захотят встретиться, пусть соглашаются, но только в нашем присутствии.

* * *

Когда мы приехали к Чинчхолю, Ли Хёкмин ещё не появился.

Отец мальчика, получив известие, тоже в спешке вернулся домой.

Семья Чинчхоля сидела рядом на диване в гостиной, лица у всех выражали смятение.

– Сказали, придут к шести, так что осталось десять минут.

В повисшем в гостиной напряжении Кан Минджэ нарушил тишину.

Родители Чинчхоля тяжело кивнули.

Сам Чинчхоль неотрывно смотрел на часы.

Динь-дон.

Ровно в шесть раздался звонок в дверь.

Мать быстрыми шагами подошла к домофону.

На экране показались Ли Хёкмин и его дружки.

У всех до единого был вид кающихся грешников.

Адвокат наверняка провёл с ними инструктаж.

Объяснил, как держаться при встрече с Чинчхолем и какое выражение лица принять.

– ...

Дверь открылась, и компания Ли Хёкмина вошла в прихожую.

В руках они держали красивую коробку с логотипом кондитерской при отеле.

Супруги ошеломлённо усмехнулись, лицо же Чинчхоля не выражало ровным счётом ничего.

– Проходите.

Мать Чинчхоля сухо бросила топтавшейся у порога шайке Ли Хёкмина.

Они отвесили ей низкий поклон и прошли внутрь.

– Это... вот... Я не думаю, что этим можно загладить вину перед тобой и твоими родителями... но это скромный знак внимания...

Ли Хёкмин опустил коробку на журнальный столик в гостиной.

– Я не люблю выпечку.

– ...А, вот как?

От холодного ответа Чинчхоля Ли Хёкмин замялся и поднял коробку обратно.

– Зачем звал встретиться? Что сказать хотел?

– ...Просто хотел извиниться перед тобой.

Ли Хёкмин говорил медленно, опустив глаза в пол.

В отличие от прежней уверенной и чёткой манеры речи, слова выходили смазанными и невнятными.

Казалось, тронь его – разрыдается.

– Извиниться? А когда ты припёрся в палату и прямо при мне, матери и адвокатах заливал наглую ложь, будто просто хотел поиграть со мной и просил меня так глупо не шутить, это что было?

– ...Тогда я вёл себя совсем по-детски. Чинчхоль-а, я и подумать не мог, что ты выпрыгнешь из окна. Я думал... думал, это просто шутка... Не знал, что всё так обернётся. Мне правда жаль. Знай я, к чему это приведёт, ни за что бы так не поступил.

– Да? А то, как ты избивал меня? Это ведь было не раз и не два. Из-за тебя у меня на теле живого места от синяков не оставалось.

Лицо Чинчхоля, успевшего успокоиться, вновь начало наливаться краской.

– За это мне правда стыдно... Я сам не понимаю, почему так поступал. После случившегося я осознал, каким безмозглым был. За побои мне тоже искренне жаль... Мне не следовало так делать, я как с ума сошёл...

Ли Хёкмин сцепил руки и зашмыгал носом, готовый расплакаться.

– Чинчхоль-а, я правда... больше никогда так не сделаю. Всю жизнь буду заглаживать вину перед тобой. Поэтому... прости меня хоть раз. Ы-ы, Чинчхоль-а...

В конце концов Ли Хёкмин опустился прямо на пол и зарыдал в голос.

Будь здесь Тхэсик, он похвалил бы спектакль и сказал, что за такое можно и в Канны поехать.

– Ы-ы, я правда... впредь ни за что так не сделаю... Я это делаю не для того, чтобы получить оправдательный приговор на суде. Меня всё равно... всё равно накажут в суде. Но мне просто... просто невыносимо стыдно перед тобой, когда думаю, что мои незрелые выходки превратили твою жизнь в ад, меня так гложет вина... Вот я и подумал... если ты хоть простишь меня, может, это чувство вины станет легче... Ы-ы.

– Да? Значит, я могу принять твои извинения и не подписывать мировое соглашение?

– ...

От насмешливого вопроса Чинчхоля Ли Хёкмин немедля заткнулся.

Он старательно играл по сценарию адвоката, но от неожиданного вопроса словно проглотил язык.

– Чинчхоль-а, это...

– Ты ведь врёшь.

– ...

– Ты припёрся сюда ради мирового, так?

– ...

– Если так, то пошёл на хуй, сука ёбаная. Забирай свои сраные булки и проваливай из моего дома.

* * *

[В последнее время в стране очень неспокойно. Скандал вокруг взяток сексуального характера с участием старшего секретаря по гражданским делам Чи Мёнхо взбудоражил всю страну. Кажется, будто всю Республику Корея лихорадит.]

Голос из включённого в машине радио разносился по салону по пути в контору.

В начале марта 2009 года в Корее по-прежнему стоял шум.

Едва ли не каждый день гремели громкие новости, и граждане не переставали сокрушаться, глядя на творящийся в стране бардак.

Вчера была дата вынесения решения по иску о возмещении ущерба, поданному пострадавшими по делу «Ли Хёкмина из старшей школы Чанмён».

Ещё несколько месяцев назад вся страна стояла на ушах из-за этого дела, а о вчерашнем решении суда вышла всего одна скромная заметка во врезке газеты «Полдень».

Я не был раздосадован таким поворотом событий.

Обычно интерес к любому происшествию угасает, стоит сюжету миновать кульминацию.

К развязке почти никто толком и не знает, чем всё кончилось.

Одно дело заглушается другим.

Как и всегда.