— Знаешь, пока я разговаривала с детьми, то подумала: если супругов несколько, и все они готовы поддерживать друг друга, то полигамный брак не так уж и плох. В конце концов, все ограничения на этот счет не более, чем дань религиозным обычаям. Религия в нашем государстве уже давно утратила былое влияние, так что вряд ли храмы скажут что-то против.

— Даже если так, — возразил Энох, — Как отреагируют аристократы, для которых честь дороже жизни?

— Поначалу будет непросто. Но наверняка найдутся те, кто втайне поддержит эту идею. А когда они наберут силу, разве самые гордые вельможи не дрогнут? Если мы начнем работать над изменениями уже сейчас, то к тому моменту, как Брин взойдет на престол, она вполне сможет иметь несколько мужей.

— Уже сейчас? — переспросил Энох. В ту же секунду перед его мысленным взором сам собой возник герцог Сайлас.

— Кто тебе это сказал? — с окаменевшим лицом он посмотрел на жену, отчего та вздрогнула и быстро отрезала:

— Я сама додумалась.

Она сказала неправду. Да, идея действительно принадлежала герцогу Сайласу, но Аран боялась, что гнев мужа снова падет на герцога. Однако Эноха, который отлично знал, кто способен внушить императрице такие мысли, провести было невозможно.

— Герцог Сайлас, — произнес он с полной уверенностью.

Аран неловко улыбнулась.

— Почему ты так его не любишь? Я ведь вышла замуж за тебя, а не за него.

— Он... — Энох замялся, потом стиснул зубы и выпалил: — Он слишком красив.

Ему не хотелось произносить это вслух. Но лучше уж так, чем выставлять напоказ свою постыдную, гложущую изнутри неполноценность. Он знал: герцог Сайлас на его месте никогда бы не причинил Аран такой боли. Он бы окутал ее тихой, ровной, ничем не омраченной любовью. И всякий раз, когда Энох осознавал собственную неспособность быть нежным, ему казалось, что он в очередной раз проиграл хозяину Данара.

И правда, к внешности Сайласа невозможно было придраться. Высокий, статный, с красивыми чертами лица и безупречным красноречием — в нем сочеталось все, что привлекало женщин. Будь его внешность хоть чуточку проще, будь он хотя бы не таким высоким — возможно, ревность не жгла бы так сильно. И Аран, конечно же, тоже видела все достоинства герцога. От этой мысли Эноху становилось только хуже.

— Пожалуй, ты прав, — рассеянно отозвалась Аран, а взглянув на лицо мужа, смущенно улыбнулась. — Ну посмотри на себя: ты весь покраснел. Как же на тебя сердиться после такого?

Она мягко коснулась его плеча.

— Пожалуйста, успокойся. Ты и так не совсем здоров. Если опять расхвораешься — что тогда?

Аран твердо решила: она никогда, до конца своих дней, не расскажет Эноху, что Брин, желая позаботиться о своем отце, сваталась к его сопернику. Пусть он никогда об этом не узнает.

Энох же, не подозревая о той тайне, что она собиралась унести с собой, постарался унять гнев и призвал на помощь приятные воспоминания. К счастью, это оказалось нетрудно. Стоило лишь представить Аран и Брин — и на губах сама собой появлялась улыбка. Счастье накапливалось в нем с каждой минутой, проведенной рядом с ними. А совсем недавно Брин подарила ему слова, которые он никогда не забудет.

— А знаешь, — задумчиво произнесла Аран, — когда-нибудь мы оглянемся на сегодняшний день и, возможно, вместе посмеемся. Особенно, если Брин выйдет замуж за одного из этих мальчишек.

Энох кивнул. Все мальчики происходили из знатных семей и были примерно одного возраста с Брин — так что такое развитие событий было вполне вероятно.

— Я все равно ставлю на Лукаса, — продолжила Аран. — В конце концов, именно ему Брин сначала предложила жениться на ней. А первая любовь, сама знаешь, всегда самая сильная.

С последним утверждением Энох тоже был совершенно согласен. Сильная — не то слово. Настолько, что способна сжечь дотла все на своем пути.

Он помедлил, собираясь с духом, и спросил:

— Послушай... А ты говорила Брин, что вышла за меня замуж по любви?

—... Да.

Аран еще ни разу не говорила ему этих слов напрямую, но понемногу начинала понимать: в конце концов, ненависть и любовь — две стороны одной медали.

— Это не ложь, — добавила она.

Сердце Эноха забилось быстрее.

— Давно хотел спросить… — он замялся, — Тогда, в самом начале, когда мы едва знали друг друга… Почему ты выбрала именно меня?

Аран не ответила. Она долго молчала и смотрела на росянку. По правде говоря, поначалу она просто поддалась обаянию и красоте молодого Рорка. Но если обыскать всю империю, наверняка нашлись бы мужчины и покрасивее.

Так в чем же была причина?

Энох, такой же нетерпеливый, как и его дочь, уже открыл рот, чтобы поторопить жену с ответом, но Аран опередила его. Она мягко зажала ему рот ладонью.

— Подожди. Дай мне придумать достойный ответ. Не хватало еще, чтобы ты превратно истолковал мои слова и, подобно Брин, начал выкидывать невесть что.

Энох сдержал свое нетерпение и принялся выжидать. Наконец, Аран изрекла нечто совершенно неожиданное:

— Ты выглядел так, будто у тебя совсем не было друзей.

Увидев выражение его лица, она рассмеялась.

— Не смотри на меня так. Думаешь, хоть кто-то этого не замечал?

Энох мысленно порадовался, что Аран зажала ему рот. По крайней мере, теперь у него была причина уклониться от ответа.

— Но у меня их тоже не было, — продолжила она.

Мужчина удивленно вскинул брови. Насколько он помнил, наследную принцессу всегда окружали толпы людей.

— Никто не говорил мне правды в глаза, поэтому такие люди друзьями не считаются, — категорично заявила Аран, — Впрочем, дело было не только в друзьях. Все вели себя, словно боялись лишний раз меня побеспокоить. Даже родители. А ты... Мне показалось, ты способен говорить прямо. Что ты сможешь показать ту меня, которую я сама в себе не замечаю. Я тогда и представить не могла, что твои язвительные речи — всего лишь способ спрятать собственную ущербность.

Девушка вдруг нахмурилась.

— Мне, наверное, был нужен не столько возлюбленный, сколько друг. Как бы то ни было, я верила, что в конце концов ты меня полюбишь, — она заметила, как Энох изумленно моргнул, и пояснила, — Мне казалось, что только я способна понять твое одиночество. Сейчас я понимаю: это был самообман, свойственный моему незрелому возрасту. Поэтому первое время мне было не так тяжело. Конечно, когда мы встретились вновь, пришлось гораздо труднее. В общем, ничего особенного, правда?

Энох не нашелся с ответом.

Аран, словно желая поскорее похоронить болезненные воспоминания, бодрым голосом перевела разговор на другую тему:

— Как думаешь, настанет ли день, когда Брин вырастет настолько, что встретит свою пару, как и мы с тобой?

Этот день казался ей недосягаемо далеким. Настолько, что, возможно, он никогда не наступит.

Иногда Аран желала, чтобы будущее не наступало вовсе. Чтобы Брин навсегда осталась ее неуклюжей, потешной, бесконечно любимой дочкой. А в иные дни ей не терпелось увидеть, какой ослепительной взрослой женщиной станет ее малышка.

— Кого бы она ни встретила, — тихо сказала Аран, — я хочу, чтобы ее не ранили.

Энох молча кивнул в ответ.

Он хотел, чтобы Брин познала лишь умеренную любовь — умеренную ревность, умеренную нежность, умеренное волнение. Чтобы страсть, которая разрушает людей и пожирает их изнутри, никогда не коснулась ее.

— Интересно, к тому времени у нас появятся морщины? — спросила Аран.

Убрав руку со рта мужа, она принялась внимательно разглядывать его лицо. В его молодых чертах ей с трудом удавалось представить старость.

— Я и тогда буду рядом с тобой, Ваше Величество, — неожиданно выпалил он.

— Это само собой разумеется, — ответила она.

Снова повисло неловкое молчание.

И вдруг Аран обхватила его за плечи — неловко, порывисто — и прошептала:

— Брин говорит: когда прощаешь, нужно обнимать именно так.

Энох замер в объятиях девушки, которая была намного ниже и меньше его. Он даже дышать почти перестал.

— Ну что же ты? — ее голос звучал требовательно. — Ты не простишь меня?

— Я не знаю, за что прощать, — растерянно ответил он.

Аран принялась терпеливо, с ноткой досады в голосе, перечислять:

— Только что я сказала, что герцог Сайлас красив. И я всегда принимаю его сторону, разве нет? А в прошлый раз, когда ты испортил прическу Брин, я выгнала тебя из спальни. Забыл?

Энох неловко, с осторожностью, притянул жену к себе. Он обнимал ее так, будто держал в ладонях разбитую, кое-как склеенную хрупкую вазу — боялся нажать чуть сильнее, зная, что драгоценные осколки могут рассыпаться вновь. Поэтому каждое прикосновение для него было мучительно-нежным и бесконечно почтительным.

«Прости меня за все, — беззвучно прошептала Аран у него в объятиях. — Прости за грехи моей семьи».

— Пока мы обнимаемся, — добавила она вслух, — считается, что мы прощаем друг друга. Поэтому не отпускай первым.

Энох покорно кивнул, все еще не смея разжать рук. Аран почувствовала, как застарелая горечь ее души тает в тепле его тела, и прижалась еще сильнее.

— Знаешь... — тихо произнесла она, — Наверное, я хотела этого с самого начала. В какой-то момент я поняла: даже когда представляю, что прощаю тебя, мне больше не больно.

Она подняла голову и встретилась с ним взглядом.

— Может быть, это потому, что любовь к тебе во мне оказалась сильнее ненависти?

Это было признание — внезапное, без всякой подготовки.

Энох растерялся. Наступил миг, о котором он не смел даже мечтать, но что ему делать — он понятия не имел. На душе было и радостно, и страшно, и в то же время до отчаяния грустно. С тех пор как родилась Брин, каждый день казался ему сном, но никогда еще реальность не выглядела столь зыбкой, как сейчас.

— Ну что ты молчишь? — поторопила его Аран, а он сидел, словно остолбеневший, — Скажи хоть что-нибудь. Я не могу и дальше вести себя также бесстыдно.

Под ее натиском Энох принялся сосредоточенно подбирать ответ — такой, который наверняка бы ей понравился. Но нужные слова все не находились.

Девушка покачала головой.

— Нет. Не отвечай.

И прежде чем он успел опомниться, прильнула к его губам.

Среди бела дня. На открытом воздухе. В ситуации, которую она всегда ненавидела больше всего, и все же действовала без малейших колебаний. Это походило на сон. Только тепло соприкоснувшихся губ было слишком живым, слишком настоящим.

Энох и сам не заметил, как крепче сжал жену, как жадно, судорожно втянул воздух — словно одно ее дыхание могло вернуть его к жизни.

Поцелуй длился недолго.

Отчасти потому, что они не знали, когда вернется Брин. Но главным образом — потому что Аран было стыдно. Поэтому после они просто взялись за руки.

Сидя рядом с Рорком, Аран вдруг ясно осознала: для прощения и примирения не нужны громкие слова. Как и говорила Брин, достаточно одного объятия, одного взгляда.

Она запоздало призналась себе, что очень долго ждала этого мгновения. И что сильно любит свою обычную, ничем не примечательную жизнь. Любит пререкаться с мужем из-за пустяков, чувствовать тепло его тела рядом.

— Ну что, — сказала Аран, поднимаясь на ноги и взяв Эноха за руку. Она словно позабыла об усталости, — Устроим вторжение в уютную компанию нашей дочери и ее возлюбленных кавалеров? Нельзя же им позволять играть допоздна.

Энох кивнул и последовал за женой, надеясь на то, что они успеют найти Брин до заката.