От слов Эноха решимость Аран дала глубокую трещину. Но, памятуя о собственной слабохарактерности, она заставила себя действовать строже. Решительно, с громким стуком захлопнув книгу, которую до того якобы читала, она вызывающе уставилась на мужа.

— Почему вы так смотрите? — с небольшой тревогой спросил Энох.

— Ты ведь хочешь от меня только... только мое тело, верно?

— Прошу прощения?

— Все твои ласки, вся доброта — лишь уловка, чтобы затащить меня в постель. Вот, посмотри... даже сейчас...

Аран ткнула пальцем вниз. Там, под тонкой тканью брюк, явно вздымалось красноречивое доказательство его желания. Энох смешался.

— Я лишь хотел провести с вами время...

— Ты и раньше так говорил, а потом... со мной...

Аран запнулась, не в силах продолжать. Воспоминания обо всех постыдных вещах, что он вытворял с ней, жгли язык. Но Энох мгновенно понял все, что она недоговорила.

«Безумец, грязное животное...» — выругался он мысленно, коря себя за прошлое.

— Я понимаю... Понимаю, почему мое поведение могло вызвать у вас такое недоверие, — начал он, — но вы и так знаете... знаете, как сильно я люблю вас.

— Мужчинам вообще нельзя верить на слово... То есть, не важно, мне так сказали, — Аран запуталась в словах, пытаясь объяснить источник своих подозрений.

При одном упоминании Розины, пусть даже без имени, в груди у Эноха закипела ярость. «Что еще за вздор она внушила моей жене?» Но выказывать неприязнь к фрейлине сейчас было бы верхом глупости. Аран принимала ее слова за непреложную истину, а его собственное доверие было подорвано его собственным прежним поведением.

— Мне горько, что вы верите словам служанки больше, чем моим, но такова моя расплата, и я ее заслужил. Клянусь: я не прикоснусь к вам, пока ваше сердце не оттает. Обещаю. Если нарушу клятву — можете обращаться со мной как со слугой.

— Как со слугой? — в ужасе воскликнула Аран, — Как я могу обращаться с тобой как со слугой...! Я не хочу этого, и, кроме того, что подумают твои родители, если узнают?!

Сама она уже была абсолютно уверена, что он нарушит клятву. Энох, горько усмехнувшись про себя, возразил:

— Они наверняка подумают: «какая дружная пара». Но эти домыслы не имеют смысла. Я сдержу слово во что бы то ни стало, — и сразу же добавил, — Аран, прошу, поверь мне.

Она пристально, испытующе заглянула в его глаза. В этих прекрасных, как рубины, красных зрачках светилась лишь искренняя мольба.

«Раз уж он смотрит на меня так... наверное, можно поверить?..»

И хотя опасения, что она снова попадется на его уловку, никуда не делись, в глубине души ей все же хотелось испытать его слова на честность.

— Это правда? — недоверчиво спросила она.

— Да, — твердо, без колебаний ответил Энох.

— Хорошо, я посмотрю. Но если нарушишь — вход в спальню тебе будет запрещен!

Угроза выглядела ничтожной, но для Эноха прозвучала куда страшнее, чем перспектива быть лакеем принцессы. Он поклялся себе во что бы то ни стало вернуть ее доверие.

***

На первый взгляд, их жизнь вернулась в привычное русло. Каждое утро Энох просыпался ни свет ни заря, готовил теплую воду и, едва Аран открывала глаза, сам умывал ей лицо и руки.

— Спать хочу... дай мне еще поспать... — бормотала она с полузакрытыми глазами охрипшим со сна голосом. Прогнать дрему теплой водой, которую приносил Энох, было решительно невозможно.

— И все же вам нужно позавтракать.

Энох вложил девушке в рот маленький кусочек хлеба. Пока та сонно жевала, он быстро, коротко поцеловал ее в губы.

Аран мгновенно распахнула глаза:

— Ты же обещал не прикасаться...

— Это всего лишь утреннее приветствие, — без тени смущения улыбнулся он в ответ на возмущение. И, как бы подтверждая, что намерен держать слово, более ничего не предпринял.

— ...

Аран пожала плечами. Короткий чмок вовсе не был теми долгими, пылкими поцелуями, какими он прежде осыпал ее. Более того, такое приветствие казалось ей почему-то приятным.

После скромного завтрака Аран присоединялась к мужу в работе с документами.

Теплые лучи утреннего солнца заливали кабинет. Аран то и дело украдкой бросала взгляды на Эноха. Так давно она не видела его бодрствующим в этот час, что все ей казалось новым.

При свете дня он казался совершенно иным — холодным, аскетичным. Невозможно было представить, что это тот самый человек, который по ночам... Она вдруг ощутила странное желание провести пальцами по его опущенным ресницам.

— Аран? Вы что-то хотели сказать?.. — почувствовав ее взгляд, Энох поднял голову, но почти сразу же опустил ее снова. — У вас рука…

— Что?

Проследив за его взглядом, Аран растерянно ойкнула. Она и не заметила, как у нее на тыльной стороне ладони расплылись несколько черных клякс. Энох с легкой улыбкой достал платок. Она машинально протянула ему руку, и он с самым естественным видом бережно вытер чернила.

— Спасибо.

Аран поблагодарила, но руку не отдернула. Энох, казалось, тоже не торопился отпускать. Он перевернул ладонь жены и принялся тщательно, почти благоговейно вытирать каждый пальчик. Она же следила за его движениями с легким, необъяснимым замиранием сердца.

— О чем вы задумались? — спросила она тихо.

— О том, что ваши руки слишком дороги, чтобы на них оставались чернильные кляксы, — ответил он с легким смешком, и в голосе его прозвучало что-то до боли теплое. — Такими руками нужно только любовные письма писать, и ничего больше.

— Любовные письма? Да я уже сто лет ничего тебе не писала...

— Ах, вот оно что, — Энох поднял на нее глаза, все еще удерживая ее пальцы в своей ладони, — так вот почему мой секретер пустует в последнее время? А я-то все гадал.

Аран вспыхнула:

— Ты... хранишь их?

— Все до единого, — кивнул он, снова склоняясь над ее ладонью и целуя в кончик мизинца. — И перечитываю, когда... когда кажется, что вы вдруг стали слишком далеко.

В комнате внезапно повисла тишина, наполненная совсем иным смыслом, чем прежде. Аран смотрела на опущенную голову Эноха, на то, как бережно он касается ее руки, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неотвратимо тает. Может быть... может, и правда, он изменился? Или, точнее, она наконец-то начала видеть его настоящего — не того, кого боялась и от кого защищалась, а того, кто все это время терпеливо ждал.

— Я попробую, — прошептала она. Энох поднял глаза. — Попробую тебе верить.

И впервые за долгое время ее улыбка, обращенная к нему, была лишена тени настороженности.

Наблюдая за ним, Аран вдруг кое-что осознала.

— Хм?..

Он еще не нарушил своего обещания, а уже вел себя с ней точно слуга. И что еще более странно — она сама принимала это как должное.

«Почему?»

Ответ был прост. Так продолжалось еще с тех пор, как они были помолвлены.

«Выходит, я все это время обращалась с ним как со слугой? Нет, постойте, но почему он сам ни разу не возмутился, не упрекнул меня?»

Запоздалое прозрение повергло девушку в растерянность. А меж тем день незаметно угас.

— О чем вы так глубоко задумались? — спросил Энох.

Пока Аран сидела, погруженная в свои мысли, он успел вытереть ей ноги и теперь тщательно проверял, хорошо ли взбиты подушки и достаточно ли согрето одеяло.

— Ни о чем. Просто... наверное, я устала и хочу спать.

— Я зажег ароматическую свечу, она поможет вам крепко уснуть, — произнес он, укладывая Аран в постель и заботливо подтыкая одеяло.

— Сладких снов.

Закончив с приготовлениями, он не обнял ее и не предложил, как бывало, свою руку вместо подушки. Вместо этого, лег на другой половине широкой кровати, на почтительном расстоянии, и даже повернулся к ней спиной.

Аран сделалось до жгучего стыда неловко за все свои прежние подозрения.

Ни на следующий день, ни через день, ни через два Энох и пальцем к ней не притронулся. Она поражалась тому, как разительно может перемениться человек.

Поначалу это ей нравилось. Сбереженные силы она тратила на то, что давно откладывала: разбирала накопившиеся дела, читала книги, даже выбралась на загородную прогулку. Но шли дни, и в душе ее начала просыпаться непонятная, смутная обида.

Она смотрела на широкую спину мужа, маячившую в другом конце постели, и сон не шел. Они лежали в одной кровати, но ее не покидало чувство, будто она находится здесь совсем одна. И самое горькое — запрет на прикосновения наложила она сама.

— Ты спишь? — наконец прошептала Аран после долгих колебаний.

— Нет, — так же тихо отозвался Энох.

Она осторожно, почти робко придвинулась ближе и прижалась лицом к его спине. Его тепло показалось ей таким желанным, что она чуть не замурлыкала. Наставления Розины, твердившей, что первой идти на примирение нельзя и надо ждать, пока он сам на коленях вымолит прощение, вылетели из головы без следа.

— Энох... — прошептала она, а про себя подумала:

«Зря я это сделала... Ну почему я совсем не учусь на своих ошибках?»

***

С того момента, как между ними состоялось негласное примирение, минуло несколько дней. Круглые сутки в постели Аран больше не проводила. Однако теперь, стоило Эноху начать, он совершенно терял счет времени. И стал только изощреннее и неумолимее в своих ласках.

Энох притянул Аран к себе — все еще влажную, липкую от пота — и начал рассеянно поглаживать по спине. Мягкая, успокаивающая ласка почти сразу сменилась новой, тягучей и требовательной. Девушка в ужасе замерла.

— Больше не могу... Если так продолжится, то и умереть недолго... от истощения прямо в постели... — пробормотала она.

Энох, лениво наблюдавший за ней, мгновенно посуровел.

— Умереть в постели? Уж в чем в чем, а в своей выносливости я более чем уверен.

— Не ты! Я! Я сама, кажется, сейчас умру! — выкрикнула Аран, забыв о всяком стыде.

Она вдруг почувствовала, как к горлу подступает горькая обида. Собрав последние крохи сил, она изо всех сил толкнула Эноха в грудь. Но, обессиленная до предела, не причинила ему ни малейшего вреда — только сама выбилась из сил еще больше.

Ощущение полного поражения лишь разожгло в ней досаду. Аран с головой закуталась в одеяло. В глубине души она надеялась, что он кинется ее утешать, и даже готова была — если он как следует, от всего сердца попросит прощения — так и быть, уступить ему еще разок. Всего один разочек.

Но время шло, а с его стороны не доносилось ни звука, ни движения.

«Что это? Неужели обиделся, что я накричала? Но мне ведь и правда было так тяжело...»

В страхе, что Энох и впрямь сейчас молча встанет и уйдет из спальни, Аран осторожно высунула кончик носа из-под одеяла. И тут же встретилась с ним взглядом. Он смотрел прямо на нее и, словно прочитав все ее тайные мысли, тихо, беззвучно смеялся.

— Н-не смейся! Я все еще сержусь, честное слово! — возмутилась Аран.

Но и сама не смогла сдержать расползающейся по лицу улыбки. При виде его лица гнев таял, словно снег по весне. Да и, по правде говоря, никакого гнева и не было с самого начала.

— Так вы все-таки сердитесь? — хитро прищурился Энох.

— Да. И не смей со мной заговари... ах, щекотно!

Энох поцеловал губы, которые все еще пытались лгать. Аран в отместку принялась колотить его подушкой. Он безропотно сносил удары, продолжая с неугасающей нежностью льнуть к ней. Даже обычная бессмысленная возня доставляла ему острую, почти детскую радость.

— Вам не грозит участь скончаться в постели, — прошептал он, перехватывая ее руки. — Потому что задолго до этого я сам сгорю заживо от любви к вам.

— Судя по тому, что я вижу, жить ты будешь еще тысячу... нет, десять тысяч лет...

— Если не хотите, чтобы я умер, — позвольте мне. Прошу вас, моя любимая Аранрод.

Это были ее самые любимые слова. И в то же время — его чистейшая правда. С того самого дня, как он впервые произнес их вслух, он не уставал повторять свое признание — до тех пор, пока оно, казалось, не должно было ей наскучить.

Щеки Аран залил румянец; помедлив мгновение, она неловко обвила руками плечи мужа. И вновь — в который раз — уступила ему.

Причина была не ее глупости или недостаточной образованности. Просто доброта и всепрощение являлись ее природой. Она была создана из совершенно иного материала, нежели он.

Их брак был для Эноха величайшим, незаслуженным благословением. Он же, бессовестный муж, только и думал о том, как бы в очередной раз соблазнить свою миниатюрную, невинную жену. Даже сейчас, укрывшись в ее объятиях, которые были вдвое меньше его собственных, он не мог перестать грезить о самых постыдных, порочных вещах.

Никто во всем свете, кроме нее, не стал бы с такой нежностью привечать его, до мозга костей испорченного человека. Аранрод дарила ему свою бесконечную, неиссякаемую любовь. Опьяненный ею, Энох рисовал в своем воображении картины их совместного будущего — с утра до ночи, и даже во сне не в силах был расстаться с этим образом.

Он прекрасно понимал, что мирная жизнь не продлится вечно. Еще до свадьбы, бывая во дворце через день, он воочию убедился в глупости и алчности императорских сыновей. Стоит государю закрыть глаза, и за трон разразится кровавая буря. А когда это случится, Аран...

Он задумчиво вгляделся в безмятежное лицо жены. Братья ни за что не оставят в покое сестру, имеющую права на престол и, к тому же, владеющую немалым состоянием. Если понадобится, он готов был пожертвовать всем и возвести Аран на трон в качестве императрицы. Но если ее желанием останется вот такая тихая, мирная жизнь, — он без колебаний склонит голову перед одним из принцев.

Что бы ни ждало их в грядущем, одного он не допустит никогда: он не отпустит ее. До самой своей смерти, до последнего вздоха — и даже за порогом смерти — она останется его женой. Навечно.

Охваченный глубоким, почти собственническим удовлетворением, он принялся настойчиво покрывать поцелуями длинную, изящную шею принцессы. Аран обмякла, лишившись последних сил. Энох решил, что все дела и размышления о будущем подождут. Самое важное, самое неотложное дело прямо сейчас — это вновь скользнуть вниз, к бедрам своей жены.