От этих единственных слов последние остатки его воли обратились в прах. Кажется, он всегда предчувствовал такой исход — что в конце концов он покорится ей, отдаст ей свое сердце и примет это поражение как неизбежную судьбу.

Аран была самой великодушной из победительниц и, одновременно, самой безжалостной. Едва Энох осознал свою любовь, едва его сердце начало наполняться этим чувством, она забрала его целиком, без остатка, до последней капли. И он с небывалой, ликующей радостью признал свое поражение. Ощутив, как дрожь, родившаяся где-то у сердца, разливается по всему телу, юноша медленно склонил голову и припал губами к робко приоткрытым губам девушки. То было мгновение, когда он присягнул ей на вечную верность.

Поцелуй все еще был неумелым, но в нем не осталось ни прежней грубости, ни спешки. Аран ответила — так, будто только и ждала этого.

Его губы окрасились алым следом ее помады. Глядя друг на друга, молодые люди тихо рассмеялись, а потом снова слились в поцелуе. Ощущая исходящее тепло от Аран, Энох с кристальной ясностью понял: он хотел этого уже очень, очень давно.

— Я не хочу расторгать помолвку, — прошептал он.

— Да.

— Прошу вас, станьте моей женой.

Слова вырвались у него словно в забытьи. То было самое неуклюжее из всех возможных признаний, самая жалкая мольба. Он со страхом ждал, что она отвергнет столь убогое предложение, но Аран лишь спросила с легкой улыбкой:

— И...?

Энох погрузился в мучительные раздумья. Какие слова заставят ее остаться? Какие — привяжут ее к нему навсегда?

Если он не найдет ответа сейчас, то на рассвете, словно заколдованный принц из страшной сказки, он потеряет все.

Видя его растерянность, милосердная Аран и на этот раз пришла ему на помощь:

— Скажи мне еще, что ты обо мне думаешь. Что ты делаешь предложение не из жалости.

Не в силах больше скрывать переполнявшее его сердце, Энох наконец произнес те самые слова, которых она так ждала:

— Я люблю вас.

Аран расцвела в ослепительной улыбке. И в ее глазах он увидел собственное отражение — он тоже улыбался. Губы его были все так же по-глупому алы от ее помады, а лицо — донельзя растерянным и счастливым. Но ему не было ни капли стыдно или неловко. Он и впрямь был глупцом — такого дурака свет не видывал. И не полюбить Аран, принявшую его таким, как есть, было решительно невозможно.

— Я люблю вас, Аранрод.

Он повторял эти слова снова и снова — пока луна не зашла за горизонт, пока цикады не попрятались в траву от утренней росы. Тронутая его исступленной искренностью, Аран осталась с ним и не исчезла даже с первыми лучами солнца. И сделала Эноха самым счастливым человеком на свете.

***

Свадьбу они сыграли лишь два года спустя. Едва учуяв перемену в отношениях принцессы и молодого герцога, император мгновенно переменил тактику и оставил свою показную суетливость. За те два года, что он цепко держал дочь подле себя, Энох стер ноги о мраморные полы дворца, наведываясь туда едва ли не каждый день. Придворные в шутку поговаривали, что скоро государь заполучит самого преданного Великого герцога Рорка за всю историю империи.

Действующий герцог, не выдержав этого зрелища, пригрозил сыну, что сам вернется к делам правления. Но Энох, словно только и ждал этого предлога, тотчас умчался в столицу и, похоже, вовсе не планировал возвращаться обратно. Взбешенный герцог, чья угроза была лишь уловкой, негодовал, но, как ни странно, его вечно послушный сын на сей раз не уступил ни на шаг.

Когда Великий герцог, вне себя от изумления, спешно прибыл в столицу, он застал сына сидящим прямо на траве: они с принцессой, как дети, плели друг другу кольца из полевых цветов и тихо ворковали, не замечая ничего вокруг.

Герцог не поверил собственным глазам. Он отказывался признавать в этом болване, чьи волосы и одежда были сплошь усеяны цветочными лепестками, собственного сына. А его губы и щеки были до того перепачканы алой помадой, что оставалось лишь гадать, чем именно эти двое занимались. В тот миг герцог впервые горько пожалел, что ограничился лишь одним наследником, но, увы, исправлять что-либо было уже поздно.

В конце концов он взмолился перед императором, умоляя ускорить свадьбу, и Его Величество, для вида поломавшись, все же дал свое высочайшее соизволение.

Белоснежная фата невесты колыхалась, точно морская пена, а под ней угадывалось разрумянившееся лицо счастливой девушки. Но взгляд, устремленный на Эноха, был тверд и ясен, ничуть не затуманенный смущением.

«Может ли человек быть так ослепительно красив? Уж не ангел ли она?» — думал Энох. Он все еще не мог поверить, что по окончании церемонии Аран станет его женой. Сердце его было готово разорваться от переполнявшего счастья.

Как ни старался он подавить волнение, лицо его, казалось, пылало ничуть не меньше, чем у невесты. Увы, в отличие от нее, у него не было спасительной фаты, чтобы скрыть это.

— У тебя уши стали пунцовыми. Ты хорошо себя чувствуешь? — шепнула Аран, с тревогой глядя на его пылающие мочки.

— Все в полном порядке, — ответил Энох тоном, не допускающим и тени сомнения. Пусть у него и не было фаты, зато имелась физиономия, непробиваемая, как лист кованой стали.

— Прошу соблюдать тишину, — сурово одернул их верховный жрец, проводивший обряд. Он был настолько стар, что даже трепетный шепот юных новобрачных не вызывал в нем ни капли умиления. Уверенный, что доживает свои последние дни, старец ничуть не страшился навлечь на себя гнев будущего Великого герцога Рорка.

Когда же долгая церемония подошла к концу, он наконец провозгласил сухим и непререкаемым тоном:

— Поклянитесь же перед лицом богов свято и добросовестно исполнять святой и нерушимый долг супружества. Жених, откройте лицо невесты и с благочестивым трепетом запечатлейте поце...

Договорить он не успел. Фата была отдернута, и Энох с поспешностью, граничащей с голодной жадностью, прильнул к губам Аран. Можно было подумать, что он только и ждал этого мгновения.

Аран, не в силах ничего поделать, лишь крепко зажмурилась и обвила руками его шею и плечи, принимая поцелуй целиком. Она твердо верила: раз они теперь муж и жена — делить они должны все. Даже если это будут насмешки или всеобщее смущение.

Языки их сплелись в откровенном, почти непристойном танце. Поцелуй вышел до того жарким и долгим, что впору было опасаться, как бы вместо благословения, на них не снизошел гнев богов.

— Ах... нет! Э-это... э-э-э... — старый жрец чуть не задохнулся от возмущения.

Столь непристойное зрелище, развернувшееся прямо перед ликом богов, привело в замешательство даже его — сухого и бесстрастного старца. Гнев перехватил ему горло, и он не мог более вымолвить ни слова.

Когда поцелуй наконец завершился, Аран запоздало огляделась. Теперь уже не только лицо, но, кажется, все ее тело залилось краской. Император, багровый от гнева, с превеликим трудом подавлял вспышку ярости. Императрица же, пробормотав что-то вроде «молодо-зелено», захлопала в ладоши и залпом осушила пару бокалов вина. Аран впервые видела, чтобы ее мать поглощала вино в таких количествах.

Рядом Великий герцог и его супруга прикрывали глаза ладонями, в ужасе отворачиваясь от сына. Если бы они прямо сейчас объявили, что отрекаются от Эноха, Аран, кажется, даже не удивилась бы.

Прочие гости выглядели немногим лучше. И лишь один Энох оставался до неприличия невозмутимым. Вскинув голову с откровенно наглым видом, он преспокойно взял руку невесты и потянул ее за собой. Аран, все еще пребывавшая в оцепенении, послушно засеменила следом.

Опомнившиеся фрейлины и слуги торопливо забегали вокруг них, осыпая молодоженов цветочными лепестками. За спиной грянули оглушительные аплодисменты. У Аран мелькнуло печальное предчувствие, что эту свадьбу двор будет пересказывать еще очень и очень долго.

***

Кто-то осторожно отвел прядь волос с ее лица, и Аран, вздрогнув, очнулась. Энох сидел на краю их постели, глядя на нее сверху вниз. Видимо, ожидая его после пира, она незаметно для себя задремала.

— Вы, кажется, очень устали, — произнес он.

— М-м... — она часто заморгала, прогоняя остатки сна.

«Сколько же я проспала?» — подумала она. Точное время было неизвестно, но, судя по всему, немало: Энох уже успел помыться и переодеться в свежее.

— Когда ты пришел?

— Только что, — с легкой улыбкой ответил он. Аран на мгновение завороженно засмотрелась на его губы.

— Какой же ты красивый, — мечтательно протянула она.

Энох усмехнулся было ее внезапной искренности, но тут же учуял запах спиртного и посерьезнел. Повернув голову, он заметил на столике бутылку, опустевшую больше чем наполовину. Насколько ему было известно, Аран пьянела уже после двух бокалов вина.

— Это...

— Это я выпила. Настроение было очень хорошее. Теперь я понимаю, почему люди пьют вино, — с гордым и независимым видом заявила Аран.

Настроение у нее и впрямь было превосходным. Когда она только вошла в их брачные покои, то дрожала от напряжения, но теперь, после нескольких глотков алкоголя, страх исчез без следа. Протянув руку, она принялась бесцеремонно ощупывать лицо ошеломленного Эноха.

— Как ни посмотрю — лоб у тебя необыкновенно красив. И брови красивые. И глаза. И нос. А еще...

Ее пальцы, путешествовавшие от его лба к переносице, уже почти коснулись губ, когда он мягко, но решительно отвел ее ладонь. Тяжело вздохнув, он начал подниматься. Точнее — только попытался.

— Куда ты? Не уходи, — Аран вдруг вцепилась в его рукав и повисла на нем.

— Я никуда не ухожу.

— Не лги. Тогда зачем ты встаешь?

Ее вдруг охватил иррациональный страх, что он уйдет сейчас, немедленно. Лицо ее сделалось таким несчастным, словно она готова была разрыдаться, стоит ему отдалиться хотя бы на шаг. Энох, видя это, лишь вздохнул и легко, как ребенка, подхватил девушку на руки. Ноги ее оторвались от пола, и она тотчас обхватила его за шею.

— Теперь ты мой. И ничего уже не поделаешь. Расторгнуть брак не получится — ни за что и никогда, — горячо зашептала она.

— Я как раз и собирался сказать вам то же самое.

Энох с улыбкой прижался губами к ее лбу. Держа свою нареченную на руках, он обошел брачные покои и один за другим задул свечи, еще горевшие по углам.

Комната мгновенно погрузилась в уютный полумрак. Он снова вернулся к постели и уложил Аран рядом с собой.

— Теперь спите.

Он обнял ее, привлек к себе и закрыл глаза. По правде, он не был уверен, что сумеет заснуть, но воспользоваться положением опьяневшей девушки и помыслить не мог.

— Не хочу. — запротестовала Аран.

При каждом ее движении Энох слишком явственно ощущал тепло ее тела под тонкой тканью ночной рубашки. Сделав вид, что не слышит, он лишь стиснул зубы. В паху давно ныло тяжелой, привычной болью, но терпение было ему знакомо. Два года ожидания — что значит еще одна лишняя ночь?

Но Аран не намеревалась сдаваться. Ей, скорее, не столько хотелось чего-то особенного, сколько просто видеть его лицо, разговаривать, чувствовать тепло. Она не хотела отпускать эту особенную, неповторимую ночь в пустоту.

— Открой глаза. Даже если устал, поговори со мной еще немного. Прошу.

Энох продолжал упорно молчать.

— Я знаю, что ты не спишь, — протянув руку, Аран двумя пальцами осторожно приподняла его веко. На нее глянул красный зрачок, полный изумления и бессильной досады.

— Сколько у нас будет детей? Трое? Я хочу как можно больше.

Вскоре открылся и второй глаз — но уже без ее помощи.

— У нас первая брачная ночь, а вы уже напилишь и буянить вздумали, — мягко пожурил он ее.

— Ты-то выпил куда больше. Я все видела, — Аран, понимая свою вину, отвела глаза.

— Я умею пить и не пьянею.

— Все равно я не хочу сейчас спать.

Она поерзала, чтобы теснее прижаться к груди Эноха и вдруг с удивлением заметила, что тело его было куда горячее, чем у нее, опьяненной вином. Подняв голову, она встретилась с его взглядом. Она ожидала, что он снова будет пенять ей за детские капризы, но выражение его лица было пугающе серьезным.

— Послушайте меня. Одумайтесь, пока не поздно, чтобы потом не сожалеть, — предупредил он.

— Ч-что...

Даже в хмельном тумане Аран инстинктивно почувствовала: это была не просто угроза. Его тело с каждой секундой становилось все горячее.

Что-то твердое настойчиво уперлось ей в низ живота. Аран прекрасно знала, что это значит. Такое случалось всякий раз, когда, прячась от бдительных глаз императора, они тайком крали друг у друга прикосновения и тепло. Энох говорил, что так проявляется его желание к ней. И теперь, когда они стали мужем и женой, им ничто не мешало.

Первая брачная ночь. Только теперь смысл этих слов обрушился на нее с полной силой. То, о чем украдкой перешептывались фрейлины, то, что она читала в книгах, — все это надвинулось на нее вплотную. Заглушенное вином напряжение снова начало подниматься изнутри. Но она знала, на что шла, и не собиралась отступать.

— Мне ни капельки не страшно, — прошептала она.

— Даже врать не умеете. Я не сделаю вам больно, так что перестаньте дрожать и спите.

Энох с коротким смешком погладил ее по плечу, как успокаивают капризного ребенка. Только теперь Аран заметила, что ее и правда колотит дрожь. Но вовсе не от страха. Энох не мог ее испугать — в это она верила непоколебимо.

— Дрожат не только от страха. — храбро ответила она.

Энох снова закрыл глаза и замолчал. В ней взыграло упрямство. Протянув руку вниз, она нащупала ту самую твердость, что так настойчиво давила на нее мгновение назад. Потрясенная размерами, которые совершенно не укладывались в ее представления, она едва не отдернула пальцы.

— Что вы творите?! — Энох взвился так резко и выкрикнул так громко, что Аран вздрогнула. Его красивое лицо гневно исказилось. Но она не поверила в его гнев. В ее ладони его плоть сделалась еще тверже. Казалось, еще немного, и она прорвет тонкую ткань одежды. Сделав глубокий, решительный вдох, Аран легко поцеловала Эноха в подбородок.

— Я тоже тебя хочу.

Он все еще смотрел на нее диким, почти хищным взглядом. Чтобы скрыть неловкость и напряжение, Аран тихонько улыбнулась.

Но он не улыбнулся в ответ. Вместо этого впился в ее губы, словно хотел съесть целиком. Трудно было поверить, что еще минуту назад он так упорно ее отвергал — настолько неистовыми и жадными были его движения.

— Ах!

Короткий вскрик быстро потонул в поцелуе. Не дав Аран опомниться, Энох одним движением стащил с нее и ночную рубашку, и тонкое нижнее белье.

Оказавшись в один миг полностью обнаженной до пояса, Аран попыталась инстинктивно прикрыть грудь, но он перехватил ее запястья. Одной рукой заведя обе ее руки над головой и прижав к постели, другой он безжалостно сжал бледную, беззащитную плоть.

От жара его ладоней Аран непроизвольно задрожала. После ее совершеннолетия он иногда, целуя, касался ее груди поверх одежды, но никогда еще не прикасался так — к обнаженной коже, без всяких преград. И если раньше он был неизменно осторожен, то теперь в нем не осталось и следа прежней сдержанности.

Продолжая целовать Аран, он мял и тискал нежную грудь с силой, от которой, казалось, должны были остаться следы. Большой палец его безжалостно надавил на напряженный, затвердевший сосок. Ласки были куда грубее и своевольнее, чем Аран могла вообразить, и пока она пыталась прийти в себя, Энох беззастенчиво и жадно утолял свой голод.

Однако куда больше, чем его грубость, Аран смущало другое — те непроизвольные, приглушенные стоны, что то и дело срывались с ее собственных губ.

— А-ах...

Кажется, этот отклик ему понравился: сквозь поцелуй она ощутила низкую, довольную вибрацию его смеха. На этот раз он зажал ее сосок между большим и указательным пальцами и начал медленно, мучительно тереть. Дыхание ее становилось все более частым и рваным.

Когда Аран, широко распахнув рот, судорожно всхлипнула, Энох наконец оторвался от ее губ и посмотрел на нее. В его взгляде читалось жестокое удовлетворение: «Ты сама навлекла это на себя». Аран застыла, пойманная этим взглядом.

С каждым вдохом ее бледная округлая грудь резко вздымалась и опадала. Энох опустил глаза туда.

Ощутив острый укол стыда, Аран закусила губу. Быть разглядываемой оказалось куда мучительнее, чем быть ощупываемой. Кое-как вывернув запястья, она высвободила руки из его хватки и зажала Эноху глаза ладонями.

— А это даже интересно, — усмехнулся он уголком рта.

После чего, даже с закрытыми глазами, безошибочно склонил голову и вобрал в рот ее грудь. Аран потрясенно смотрела, как целая половина ее вместе с напряженной вершинкой исчезла в его горячем рту.

— Подожди, подожди... ах-х-х...

Прикосновение горячей, скользкой слизистой к обнаженной коже оказалось слишком ошеломляющим. Девушка судорожно сжала пальцы на ногах и запоздало попыталась вывернуться, извиваясь всем телом.

— Теперь я не дам себя укусить, — неразборчиво пробормотал Энох, не выпуская груди изо рта, и еще крепче прижал к себе ее хрупкое тело, пресекая попытки к бегству.

— Я... я не о том, чтобы... ах... укусить тебя...

— А о чем же?

— Ты... ты тоже... разденься, — выпалила Аран, храбрясь из последних сил, чтобы не выказать охватившего ее смятения.

— А-а, вот оно что, — Энох наконец выпустил ее и поднялся на локтях.

В его тоне слышалась явная издевка, но сейчас ей было не до того. Аран торопливо юркнула под одеяло, чтобы спрятаться, и с трудом перевела дыхание. Однако, она все равно украдкой наблюдала за тем, как раздевается ее муж. Она видела его обнаженный торс и раньше, но сегодня все воспринималось иначе.

Энох быстро сбросил рубашку, но, когда дело дошло до последней детали одежды, он снова навис над Аран, так и не решившись раздеться до конца. Кажется, даже у Эноха имелись капля стеснения. Это открытие и удивило, и почему-то тронуло Аран.

Набравшись смелости, она положила ладонь ему на грудь. Будет несправедливо, если лишь он один сможет касаться ее.

Едва нежная ладонь прикоснулась к нему, юноша издал долгий, прерывистый выдох. Тело его было совсем другим — твердым, упругим. Под ее пальцами бешено, мощно билось его сердце. Это было верным признаком: он напряжен не меньше, чем она. Быть может, даже сильнее.

Осознав, что Энох мало чем отличается от нее в этом смысле, Аран испытала странное облегчение и, подражая его недавним движениям, легонько коснулась его соска. Она сделала это без всякой задней мысли — но он среагировал мгновенно, набросившись на нее с новой силой.

— Ах!

Вместе с одеялом с нее окончательно слетели остатки одежды, и его рука решительно скользнула между ее бедер. Там уже все было влажно после всех ласк.

— Вот видите, — усмехнулся Энох с оттенком мрачного торжества. — Я ведь едва не стал бессердечным мужем. Вы так меня желаете, а я, сам того не зная, уже готовился уснуть.

Удовлетворенно ощутив скользкую и обильную влагу, он взял Аран за бедра и развел их в стороны. Аран в испуге попыталась сжать колени, но они лишь покорно раздвинулись еще шире.

Прямо под его пылающим, жадным взглядом из нее бесстыдно исторглась новая горячая и влажная волна. Это до неприличия откровенное зрелище лишь сильнее разожгло Эноха. Ему до зуда в пальцах хотелось грязно выругаться. Так, как позволяют себе лишь неотесанные простолюдины. Хотелось вогнать себя до предела и двигаться до тех пор, пока Аран не разрыдается.

— Энох... — прошептала она, и глаза ее покраснели от навернувшихся слез.

От этого тихого зова кровь лишь сильнее прилила к его голове. Но он помнил: они оба делают это впервые. Стоит ему сорваться, и он может причинить ей боль. Собрав остатки выдержки, юноша нащупал под нежной кожей тот самый потаенный бугорок, о котором ему доводилось слышать в глупых мужских разговорах.

— А-ах... — едва он надавил, Аран мелко задрожала, издав тонкий, протяжный стон. Тихий, но отчетливый. Этот звук пьянил его. Смочив пальцы в обильной влаге, он на этот раз потер сильнее. От первого в ее жизни столь откровенного, пронзительного ощущения Аран начала извиваться.

— Ах... Подожди, подожди...

Но Энох придавил ее весом собственного тела, отчего она не могла и шелохнуться. Он продолжал настойчиво, почти безжалостно ласкать это место. Вскоре она начала беспомощно сжимать бедра и судорожно ерзать — верный признак того, что развязка близка.

— Подо... ах, А-АХ!

Спустя пару мгновений Аран вскрикнула почти на грани визга и впилась ногтями в его плечо. Спина ее сама собой выгнулась, и все тело пронзила мощная, сотрясающая дрожь. Сладостной влаги выплеснулось так много, что ладонь Эноха мгновенно стала мокрой. В полубеспамятстве девушка попыталась отвернуться и спрятать свое искаженное наслаждением лицо, но он, взяв ее за подбородок, заставил смотреть прямо. Его алые глаза до мельчайших деталей впитывали то, как она достигает вершины.

— Прелестно.

— Ты... ты лжешь... — едва выдохнула она, все еще дрожа.

Энох не ответил. Вместо этого, успокаивающе погладив Аран, поднес влажные пальцы к своим губам и импульсивно слизнул с них прозрачную влагу. Вкуса почти не было.

— Что... что ты...

Ошеломленная Аран попыталась приподняться, но после только что пережитого наслаждения тело совсем не слушалось. Ее смущение выглядело таким очаровательным, что Энох, уже нарочно, у нее на глазах собрал языком всю оставшуюся на пальцах влагу. А затем и вовсе склонился ниже и, словно целуя в губы, приник ртом к самому истоку, откуда она продолжала сочиться, — и начал ласкать его языком.

— Ах!

Вот теперь Аран взбунтовалась по-настоящему. Хмель слетел с нее в одно мгновение. Не так она себе представляла их брачную ночь. Она отказывалась верить, что все это делается лишь ради продолжения рода. Это было какое-то безумие. Только потеряв рассудок, можно было творить подобное. Но едва Энох, слегка прикусив чувствительный бугорок, сжал его губами, она с громким, сдавленным криком рухнула обратно на постель.

— Н-не... ах... не надо... умоляю, хватит... ах... остановись!

Но он оставался глух к ее мольбам. Мало того — его палец уже проник в тугое, тесное пространство. Она всем телом ощутила, как своей влажной, истекающей соками плотью с готовностью обхватила его.

И не столько боль ее ошеломила, сколько странное, распирающее чувство наполненности. Аран казалось, что она сейчас потеряет сознание. Пальцы ее непроизвольно вцепились в волосы Эноха, но ни он, ни она этого даже не заметили.

Вскоре его губы снова возвели ее на вершину наслаждения. Увидев его лицо, все блестящее от ее влаги, Аран разрыдалась.

Энох же, глядя на нее, самодовольно, почти бесстыдно улыбнулся.

«Почему он улыбается? Что его так радует?» — билось у нее в голове, хотя слезы все еще текли по щекам.

— Что... что это вообще такое...

— Если не сделать так, вам будет больно, — произнес он с притворной нежностью.

И, успокаивая Аран этими словами, стянул наконец последнее, что еще оставалось на нем. Его плоть, угрожающе восставшая, тяжело и властно легла ему на живот.

Едва это горячее и твердое нечто коснулось ее внизу, Аран невольно попыталась опустить взгляд. Энох немедленно поймал ее за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза, и поцеловал. Она была слишком миниатюрной, и он знал: принять его целиком ей будет трудно. Но теперь уже ничто не могло его остановить. Допустить, чтобы она испугалась и сбежала до того, как все начнется, он не мог.

— Ты так прекрасна, что я схожу с ума, — шептал он ей на ухо самые нежные, сладкие слова в попытке отвлечь.

Аран, ни о чем не подозревая, целиком поддалась на эту уловку. А он тем временем скользнул толстой головкой по истекающему соками входу раз, другой. Ее и без того до предела возбужденная плоть трепетала от каждого прикосновения.

— Говорю вам еще раз: даже если теперь вы заплачете и скажете, что вам больно, — пути назад нет.

Аран лишь молча, как завороженная, кивнула. О боли она уже не думала. Терпеть боль было одним из немногих ее умений, почти единственным достоинством. Ей хотелось лишь одного: чтобы это безумное действо поскорее закончилось и она могла провалиться в сон.

— Какая послушная.

Энох легко поцеловал ее влажный от испарины лоб и тотчас начал входить.

— А-ах!

От резкого, разрывающего ощущения снизу Аран вскрикнула. Всего за пару секунд она осознала, насколько обманчивой была ее самоуверенность. Чувство, с которым толстая головка раздвигала ее изнутри, было столь острым, что она не могла даже дышать.

— Больно... ах, больно!

Едва она выдохнула свою мольбу, его плоть замерла. Боль все еще пульсировала, но дышать стало чуть легче.

Лицо самого Эноха тоже было напряжено, брови сурово сведены. Женское тело, в которое он вторгся впервые, оказалось невероятно тугим и обжигающе горячим. Ощущения были слишком яркими, почти ослепляющими. Цепляясь за остатки рассудка, он покрывал торопливыми поцелуями покрытый испариной лоб и переносицу Аран. Но ладони его все так же безжалостно и крепко удерживали ее разведенные бедра.

Когда дыхание Аран немного выровнялось, он снова двинулся внутрь. Она опять всхлипнула, но на этот раз он не остановился. Ни ее мольбы, ни слабый гнев уже ничего не значили.

— Ты прелестна даже когда плачешь, — прошептал он, вбирая губами ее маленькое ушко, — Поэтому мне хочется заставить тебя плакать еще.

Он шептал, притворно утешая Аран, но одновременно погружался в нее до самого конца, и это было особенно жестоко.

Когда он наконец вошел полностью, она в изнеможении обмякла. Одно лишь усилие вмещать его казалось ей непосильным. У нее больше не было сил даже рыдать — слезы просто беззвучно катились по щекам.

— Все приняла, до конца. Умница, — произнес Энох охрипшим, низким голосом.

В его голосе была настолько неприкрытая и грубая страсть, что даже сквозь боль ее лоно непроизвольно сжалось.

От этого тесного, почти кусачего спазма Энох издал стон. Решительно все в Аран было запредельно возбуждающим: и растянутое до предела соединение их тел, и ее заплаканное, пылающее жаром лицо.

Подчиняясь древнему инстинкту, он начал медленно двигать бедрами. Аран снова залилась тонким, прерывистым плачем. Он уже не спрашивал, больно ли ей. Вместо этого его пальцы отыскали потаенный бугорок глубоко между ног.

— А-ах... — ее плач постепенно превращался в сбивчивые, распаленные стоны.

Боль все еще не ушла, но и болью это чувство уже было не назвать. Каждый раз, когда Энох ударялся о предел глубоко внутри ее тела, она вся содрогалась, и низ живота сладко щекотало. Костяшки ее пальцев побелели, а ступни сами собой изогнулись.

— А-а-ах!

Аран зажмурилась, широко распахнув рот. Из груди ее вырвался неожиданно громкий стон. Это было ни в какое сравнение с тем, что она испытывала от пальцев или его языка. Узкое лоно судорожно запульсировало, жадно и сильно сжимая его плоть.

— Х-х-х... — Энох тоже издал низкий, сдавленный стон, ощутив ее оргазм.

Хмелея от наслаждения, он впился зубами в изгиб ее шеи, но даже эта боль была ей приятна. Аран, дрожа всем телом, отдалась волнам экстаза.

— Что, если сегодня у нас будет дитя? Дочь с платиновыми волосами и зелеными глазами — разве это не было бы чудесно? — прошептал он, глядя на расслабленную и всё ещё вздрагивающую девушку перед собой.

Он говорил это, чтобы сделать приятное Аран, но в душе не верил своим словам. На самом деле он вовсе не желал детей. Титул Великого герцога можно передать и боковой ветви — невелика потеря. Ему была нужна только Аран. Он даже втайне принимал противозачаточные капли, а теперь лицемерно нес свою сладкую ложь. Сознавать это было почти смешно, но ради ее улыбки, он готов был произнести и не такие слова.

Вопреки его ожиданиям, лицо Аран исказилось гримасой, похожей на предвестие слез. Даже то, что происходило сейчас, было почти непереносимо; мысль о том, каково пришлось бы ей при родах, повергала в ужас.

— Это... потом. Давай подумаем об этом позже. Скажи... когда ты выйдешь?

Даже после того, как все закончилось, он по-прежнему оставался глубоко внутри нее. И пусть его плоть немного утратила прежнюю твердость, вмещать ее в себя было всё так же тяжело.

Энох сделал вид, что не услышал вопроса. Его молчание кольнуло ее дурным предчувствием.

— Все ведь уже закончилось, правда?

Не дождавшись ответа, Аран попыталась высвободиться самостоятельно. Она до скрипа стиснула зубы, ощущая, как его член медленно, мучительно выскальзывает из нее.

Но когда он вышел почти наполовину, ее вдруг снова резко, до боли раздвинуло изнутри.

— А-ах?!

Не успела она опомниться, как Энох ворвался в нее с новой, грубой силой. Раздался непристойно влажный хлюпающий звук, и жидкость брызнула в стороны.

— Ах-х-х!

Он снова и снова, мощными толчками вгонял свою плоть в ее размягчённые, беззащитные глубины. От ее слабого ерзанья он в одно мгновение возбудился снова.

— Что же... ах, ах, ах ты...

В смятении, сотрясаемая его толчками, Аран опустила взгляд вниз и наконец увидела то, что терзало ее изнутри.

«Как... как такое вообще возможно...»

Она смотрела и не могла поверить собственным глазам. Когда она, всхлипывая, пробормотала что-то, Энох, желая расслышать, склонился к ней, и угол проникновения изменился, задев какую-то особенно глубокую, чувствительную точку. Аран содрогнулась всем телом.

— Эй... у тебя... совесть... ах... есть хоть какая-то?

Он не мог сказать, что вовсе не испытывал уколов совести. Но и желания прислушиваться к ней у него теперь не было ни на грош. Совесть и прежде не являлась его добродетелью, а уж сейчас... Тем более не существовало в природе той выдержки, что помогла бы ему отказаться от этой тесного, обжигающего, сжимающего его лона.

Уходя от ответа, он покрывал потрясённое, заплаканное лицо Аран поцелуями — так, будто его губы не предназначались более ни для чего иного.

И на этот раз она снова поддалась на его обман. Совсем немного времени прошло, прежде чем ее растерянные, робкие поцелуи снова сменились тихими, мучительными стонами. Снова и снова они сплетались в единое целое. Сколько бы он ни врывался в нее, внутри она оставалась все такой же — обжигающе горячей, ослепительно тесной и сводящей с ума.

Энох притянул Аран к себе ещё крепче. Она, всхлипывая, обняла его в ответ. И пусть она все еще тихо хныкала, он каждой клеточкой чувствовал: она испытывает то же, что и он.

В ту ночь они без остатка, навсегда стали принадлежать друг другу.

***

Вскоре после свадьбы Великий герцог и герцогиня передали титул Эноху и удалились в давно присмотренное ими поместье. Энох, будто только того и ждал, немедля занял самую роскошную комнату замка, обустроив ее под их общую с Аран спальню. Теперь, став полновластным хозяином земель, он не должен был ни перед кем отчитываться.

И чем больше Аран узнавала своего мужа, тем сильнее поражалась его безграничной, откровенной бессовестности. Ей казалось, что ее обманом завлекли в ловушку. Но делать что-либо было уже поздно. Что ни говори, а именно она первой заявила, что никуда его не отпустит.

— Ах, ах... а-а!

На широкой постели в их роскошной спальне она лежала, сама удерживая себя за лодыжки, в то время как ее бедра были широко, бесстыдно разведены в стороны. Полностью обнаженная, беспомощно открытая, она чувствовала, как внутри нее, в самом сокровенном месте, двигаются его пальцы. Это само по себе было до жгучего стыда унизительно, но куда хуже было то, что все это происходило средь бела дня.

— Не отпускайте. — велел Энох, — Прошлой ночью вы снова бросили меня и заснули первая, так что сегодня я буду делать все, что захочу.

«Как будто ты хоть когда-то делал то, что не хочешь», — подумала Аран, но вслух лишь приглушенно и беспомощно застонала.

В последнее время ее дни походили один на другой: просыпалась она лишь к закату, ужинала с Энохом, затем они переплетались в постели, и она снова проваливалась в сон до следующего вечера. Изредка ей случалось бодрствовать и днем, но такие дни мало чем отличались от ночей. И, поскольку она и впрямь всякий раз первой теряла сознание от усталости, в глубине души она даже чувствовала за собой крохотную вину.