Аран иногда гадала, все ли супружеские пары занимаются супружеским долгом так же, но спросить ей было решительно не у кого. А бессовестный Энох беззастенчиво пользовался ее невинностью.

— Хва... хватит уже... ах... ну пожалуйста... — всхлипывая, взмолилась она.

В этом положении она уже дважды достигала пика. Ей отчаянно хотелось, чтобы он просто прекратил, лег рядом и нежно обнял ее. Но Энох был настроен решительно.

— Мне любопытно, сколько войдет.

Лицо Аран побелело. Внутри нее уже двигались три его пальца.

— Н-не надо... ах... больно же...

Когда четвертый палец начал медленно, неотвратимо проскальзывать внутрь, она по-настоящему испугалась. Попыталась соврать, чтобы избежать этого, но ее стонущий, срывающийся голос даже ей самой показался лишь капризным хныканьем. Энох, с трудом сдерживая смех, надавил большим пальцем — единственным, что еще оставалось снаружи, — на чувствительный бугорок.

— Ах! А-ах!

Вопреки ее попыткам солгать, из горла вырвался громкий, пронзительный вскрик. Энох рассмеялся в голос. И, как ни унизительно, от одного этого звука из нее исторглась горячая волна, которая полностью намочила ее бедра.

— Ну вот... Вам следует выражаться точнее. — довольно произнес Энох, — Больно вам? Или, может быть... хорошо?

— Я же говорю... больно, — снова солгала Аран.

В тот же миг он резко выдернул пальцы.

— Лжете.

Не успела Аран ощутить ноющую пустоту, как он перевернул ее. От столь внезапной перемены позы она, пошатнувшись, упала бы, но он крепко, до боли стиснул ее талию и бедра, удерживая на месте.

Чувствуя, как его ладонь стала мокрой и скользкой от ее собственных соков, девушка до хруста стиснула зубы. С их первой ночи прошло совсем немного времени, но он уже знал о ее теле все и становился лишь искуснее. «Почему же я одна...» — мелькнула горестная мысль, но времени подумать на нее не осталось.

Вместо пальцев в нее грубо, одним мощным толчком ворвалось его горячее, твердое естество, заполнив до предела.

— А-а-ах!

Аран рефлекторно выгнулась. Энох прикусил зубами ее выступающую лопатку. Нежная кожа мгновенно отозвалась алым следом. Жестокий, собственнический порыв захлестнул его. На долю секунды он замер в нерешительности. Аран, даже в полубеспамятстве инстинктивно ощутив опасность, испуганно сжалась, втянула плечи и мелко задрожала.

Извернувшись, она бросила на Эноха через плечо взгляд, полный отчаянной мольбы. «Не пугай меня», — беззвучно прошептали ее губы. Лишь одно Аран не понимала: ее поведение распаляло его еще сильнее.

— Энох...

«Как же мне поступить с тобой?» — пронеслось у него в голове, и он резко, почти грубо вжался в ее податливое нутро.

— Ах... ох... а-ах!

Чувствуя себя преданной, Аран готова была негодовать, но ее измученное, размягченное тело жадно и безотказно поглощало его. Ощущая, как плотно, до дрожи, его облегает разгоряченная плоть, Энох вдруг задумался: «А если сделать еще больнее, ещё грубее — примешь ли ты и это?»

Временами ему нестерпимо хотелось видеть лицо Аран, искаженное страхом и стыдом. Поддавшись порыву, он отвел свои бедра назад и снова вошел — глубоко и мощно.

— Я правда... ох... больше не могу...

Но едва в ее голосе зазвучала искренняя мольба, жестокая прихоть растаяла без следа, уступив место щемящей нежности. Он подтянул девушку за плечи и заключил в объятия, прижав спиной к своей груди. Вместо укусов теперь были мягкие, успокаивающие поцелуи в покрасневшие следы на коже; он слизывал выступившую испарину с ее шеи. Напряжение, сковывавшее ее тело, постепенно отпустило.

— Ах... а-а...

Когда Энох начал двигаться медленно, именно так, как она хотела, Аран наконец расслабилась и издала чистый, наполненный лишь наслаждением, пьянящий стон.

— На сегодня ограничусь еще одним разом. Все-таки еще день, — произнес он тоном, каким оказывают великую милость.

Аран поспешно, лихорадочно закивала. Ее кротость смягчила его, и он нежно прижался губами к ее виску. Затем выпрямился, и она, все еще в его объятиях, оказалась сидящей у него на коленях. От веса ее тела его член проник еще глубже. Аран попыталась извернуться, но Энох крепко удерживал ее на месте.

Ладонью он повел вниз, туда, где были соединены их тела, и бесстыдно заскользил по растянутой, истекающей влагой плоти. У Аран не оставалось выбора, кроме как безропотно принимать даримое им удовольствие. Истерзанная, на грани изнеможения, она лишь изредка всхлипывала, хотя слезы безостановочно катились по щекам.

Но Энох не стал говорить «не плачь». Вместо этого он склонился и стал сцеловывать слезы прямо с ее ресниц.

— Аран.

Девушка моргнула затуманенными от влаги глазами.

— Ты так сильно сжимаешь меня... Я схожу с ума от наслаждения.

Хотя слова и казались нежными, его голос, сорванный, перемежаемый тяжелым дыханием, звучал почти непристойно. Но для нее, изголодавшейся по его любви за долгие годы безответного чувства, этого было более чем достаточно. Видеть в его глазах неприкрытое, жадное желание было для нее высшей наградой.

— Я тоже...

Договорить она не успела — он вновь накинулся на нее с животной, неутолимой страстью.

***

— Аран, — тихо позвал Энох.

Плечи принцессы чуть дрогнули, но взгляд оставался прикованным к книге.

В последние дни она упорно его игнорировала. Доведенная до изнеможения бесконечными ночными и дневными бдениями, Аран, переборов стыд, решилась расспросить одну из фрейлин о супружеской жизни. И выяснила, насколько беззастенчиво Энох все это время ее терзал и пользовался ее неведением.

Он был до крайности уязвлен этой холодностью.

Как бы бессовестно это ни звучало, но он желал от нее отнюдь не только плотских утех. Каждый раз, когда она подолгу и пристально смотрела ему в глаза, когда мягким движением убирала прядь с его лба, когда мимолетно целовала в щеку при встрече, он чувствовал прилив ни с чем не сравнимого счастья. А физическая близость была для него лишь самым надежным, абсолютным доказательством того, что она любит его.

Но теперь, когда она отвернулась от него, к нему пришло горькое, запоздалое раскаяние за свою животную несдержанность. Он твердо решил доказать ей, что способен быть человеком, а не зверем. Заодно поклялся примерно наказать ту фрейлину, что наговорила Аран лишнего. Кажется, ее звали Розиной.

Впрочем, расправа над служанкой могла и подождать. А вот холодность жены жгла его невыносимо. Все время, пока Аран его игнорировала, Энох, словно влюбленный мальчишка, робко кружил вокруг нее, ища повода заговорить.

— Аранрод, — повторил он.

...

Проигнорированный во второй раз, он приблизился к ней почти вплотную. Ресницы Аран затрепетали. Энох мягко положил ладонь на ее хрупкое плечо и, склонившись, прошептал:

— Неужели вы и впрямь намерены так безжалостно пренебрегать своим мужем?

Это была шутка, но в голосе помимо воли прорезалась искренняя, горькая обида. Аран нехотя подняла на него глаза.

— ...Зачем ты меня зовешь?

В ее больших зеленых глазах стояла откровенная настороженность. Она на горьком опыте убедилась: его пристойному, невинному виду доверять нельзя. Ей и самой претило так явно чураться его, но она боялась, что любой ее жест может быть истолкован превратно.

К несчастью, эта ее напряженная, пугливая поза возымела обратный эффект: Энох ощутил, как в паху предательски тяжелеет. Вот уж точно — назвали зверем, и поделом.

Он и сам не понимал, что с ним творится. Голод можно утолить едой, усталость прогнать сном. Но голод по своей жене не унимался никогда, и лишь в те мгновения, когда они сливались в одно целое, эта мучительная жажда ненадолго отступала.

— Разве... тебе не надо работать? — спросила она.

— Ничего страшного, если я ненадолго отложу дела, — ответил Энох, незаметно одернув полы сюртука, чтобы скрыть предательское возбуждение. Он был согласен и на то, чтобы Аран просто была рядом, не отвечая на его страсть. Он просто изголодался по ее любви.

— Отложишь? И... что же ты собираешься делать?

— А что бы вы хотели? — Энох ловко перевел вопрос, скрывая горящий, алчный взгляд под маской показного смирения.

Но в этот раз Аран не купилась на его уловку.

— Как видишь, я сейчас занята. Учусь. Да и у тебя, как я понимаю, есть свои обязанности.

Она ответила с твердостью, вспомнив наставления Розины, что нужно держаться с ним построже. И не забыла добавить нравоучительную ноту:

— И вообще, даже если у вас медовый месяц, разве может правитель целого края бросать дела ради жены? Вчера снова было письмо от твоих родителей. Нельзя заставлять их волноваться. Ты хоть прочел его?

— Разумеется.

Энох ответил с невозмутимым видом, хотя это была чистейшая ложь. Он только сейчас узнал, что родители вообще прислали письмо. Впрочем, содержание его ничуть не интересовало. Наверняка очередные нотации. Случись что-то действительно важное, одним письмом они бы не ограничились.

На самом деле он ждал совсем других писем. Энох подумал о том, что хранил в самом дальнем, заветном ящике своего кабинета — тех письмах, что Аран написала ему заново, когда он признался, что потерял все ее прежние послания. До свадьбы она писала ему чуть ли не каждый день, но с некоторых пор поток их резко иссяк, а затем и вовсе прекратился. Правда, винил он в этом лишь себя — это он не давал ей и минуты, чтобы взяться за перо.

— Они тревожатся за меня просто по привычке. — невозмутимо добавил он, — Смею вас заверить, я ни на день не пренебрегал своими обязанностями.

— Не верю.

Аран трудно было убедить. Розина объяснила ей, что какой бы выносливостью ни обладал мужчина, если он каждую ночь предаётся подобным утехам, днем у него просто не остается сил. Аран находила ее слова вполне убедительным. Пусть силы у нее и несравнимы с Энохом, но он не мог не уставать от того, что вытворял каждую ночь.

Видя ее непоколебимое недоверие, Энох предъявил вещественные доказательства своего трудолюбия. При виде кипы безупречно разобранных бумаг Аран потеряла дар речи. Выходило, что пренебрегала обязанностями вовсе не он, а она сама.

«И когда он только успел все это сделать? — подумала она, глядя на него с тихим ужасом. — Я вышла замуж за чудовище».

— Ну, раз ты так много работал... полагаю, ты заслужил отдых... — пролепетала она.

— Значит, теперь...

Лицо Эноха озарилось предвкушением. Аран поспешно уткнулась в книгу, пряча глаза. Стоило ей взглянуть на его радостное лицо, и её решимость дала бы трещину. Нужно было держаться твердо.

Розина наставляла ее: если не взять верх сейчас, то дальше будет только хуже. Аран прокашлялась.

— Отдыхай спокойно. А мне нужно доучиться. Раз уж я начала поздно — должна приложить вдвое больше усилий.

...

Даже через книгу она чувствовала исходившее от него горькое разочарование.

Говоря по правде, Аран любила ночи со своим мужем. Он всегда делал все, чтобы довести ее до грани и за грань так, что в итоге она сама льнула к нему, изнемогая от желания. Но вечно пренебрегать повседневной жизнью тоже было нельзя.

— Неужели я для вас столь никчемный и скучный муж, что даже простая книга милее меня?