Малышка открыла глаза на третий день. Алые, точь-в-точь как у Великого герцога. Когда он встретился взглядом с дочерью, то на мгновение онемел. В тот миг ему стало стыдно за все свои сомнения о том, что это не его ребёнок.

Аран, немного оправившаяся после родов, фыркнула, пока наблюдала за его реакцией. Она до сих пор чувствовала горечь из-за того, что он осмелился сомневаться в ней.

— Глядя на тебя сейчас, я понимаю, что зря рассказала правду так рано. — с усмешкой произнесла она, — Интересно, как бы ты выглядел, если бы по-прежнему ничего не знал? Жаль, что я этого не увижу.

Рорк промолчал. Аран продолжила:

— И вместо того, чтобы поверить мне сразу, решил, как задира-подросток, выместить злость на Сайласе.

— Я сожалею об этом, — ровно произнес герцог.

Ложь.

Ни о чем он не сожалел. Разве что о том, что не избил белобрысого засранца еще сильнее. Даже сейчас, при виде выздоровевшего Сайласа, который снова разгуливал по дворцу с важным видом, Великий герцог скрипел зубами. Его попытки играть роль «почтенного крестного» и таскать подарки для малышки вызывали только раздражение. Но хуже всего было осознавать, что теперь с ним ничего нельзя было сделать.

Надо было еще тогда прикончить его.

Аран, не подозревавшая о мыслях Рорка, отвлеклась на ребенка. Малышка выглядела сморщенной и невзрачной — пока невозможно было сказать, в кого она пошла чертами.

— Кстати… Все дети такими рождаются? — спросила императрица.

Конечно, собственная дочь казалась ей прекраснее всех на свете, но другим наверняка сложно было бы назвать красного и покрытого складочками младенца милым.

— Через пару недель кожа разгладится, — ответил герцог и невозмутимо добавил, — А еще у нее твой нос с горбинкой — она точно будет очаровательна.

— Уже превращаешься в гордого папашу? — колко спросила Аран, но без злобы.

Она не могла сердиться на Рорка за любовь к их дочери. Она и сама когда-то была обожаемой принцессой, поэтому знала, какое счастье расти в отцовской любви. От воспоминания о добром императоре-отце ее сердце сжалось. «Я тоже стану для нее такой же матерью, какой была моя», — поклялась она про себя и впервые назвала малышку по имени:

— Брин.

Аран никогда не думала, что произнесет его так — с нежностью, а не с болью. После долгих лет одиночества ребенок стал для нее вновь обретенной семьей.

Девушка осторожно прижала дочь к груди. Тепло крошечного тельца — такого беззащитного, такого родного — казалось невероятным, учитывая, сколько ненависти было между ее родителями. В тот момент Аран даже ненадолго забыла о своей неприязни к Рорку.

В какой-то момент она собралась с духом и взяла его руку. Мужчина вздрогнул, но тут же сжал ее пальцы в ответ.

Казалось, все, наконец, встало на свои места.

***

Принцесса Брин росла крепкой и здоровой. Красноватая кожа стала фарфоровой, щечки округлились, а смешные движения ручками и ножками не оставляли равнодушными даже самых чопорных придворных. С каждым днем черты девочки становились все выразительнее и в них угадывались оба родителя. Как и предсказывал Великий герцог, она действительно стала очаровательной.

Аран то и дело замечала в дочери неожиданные детали, напоминавшие о Рорке. Помимо алых глаз и вьющихся волос, ей передались острые мочки ушей, миндалевидный разрез глаз… И, как ни странно, это не раздражало, напротив — иногда умиляло до слез.

Рорк же, в свою очередь, находил в Брин только черты Аран. Когда он целовал покрытую светлым пушком макушку, то постоянно бормотал что-то вроде «у нее твои брови», отчего императрица чувствовала, будто его поцелуи касаются и ее тоже.

 Любовь Великого герцога к их ребенку не была притворной. 

— Кто бы ни отражался в ее чертах — она все равно прекрасна, — говорил он.

Однажды, устав держать Брин на руках, Аран передала ее герцогу. Ее огорчало, что слабость после родов не позволяла подолгу носить дочь — та за два месяца заметно потяжелела и стала неугомонной.

Рорк ловко принял малышку. Если сначала Аран боялась, что он будет небрежен, то теперь сама себе казалась неумехой рядом с ним. Да и Брин, кажется, любила отца больше.

Малышка засунула пальцы в рот, с шумом причмокивая, затем протянула липкую от слюны ручонку и размазала ее по лицу отца. Щеки герцога стали мокрыми и липкими, но он даже не подумал отстранить от себя ребенка.

И если руки и плечи его были расслаблены, то лицо оставалось напряженным, словно застывшим от неловкости. Когда Брин лепетала что-то, пытаясь улыбнуться, его скованность лишь усиливалась. Со стороны могло показаться, что он раздражен, но дело было не в дочери. Таким образом Рорк выражал самое искреннее чувство, на какое он вообще был способен.

Аран смотрела на него и вспоминала день, когда он уходил в поход. Тогда он стоял посреди толпы, одинокий, но непоколебимый.

Тот человек, казалось, совершенно отличался от нынешнего Рорка. От той ледяной отчужденности, что пронизывала даже случайных зевак, не осталось и следа. Пока она размышляла, он заговорил:

— До сих пор не могу привыкнуть.

— К чему?

— Я никогда не задумывался, как будет выглядеть ребенок, в котором смешаются наши черты. А теперь вот — вижу.

Он слегка улыбнулся, глядя на Аран. Брин тоже уставилась на мать, широко распахнув глаза. Две пары одинаковых глаз одновременно устремились на нее. Аран испытала странное, необъяснимое чувство. В такие моменты она путалась: чьи же красные глаза она любила на самом деле? Казалось бы, любовь к дочери просто проецировалась на герцога, но почему-то она уже не была в этом уверена.

Девушка поспешно отогнала эти мысли и сменила тему:

— Скоро будет крещение.

Рорк кивнул и едва заметно поморщился. Ему представилось, как герцог Сайлас станет разыгрывать из себя важного крестного отца, и забытая ярость снова начала подниматься в его груди.

Внезапно он почувствовал на себе колючий взгляд — Аран смотрела на него с легким укором, словно читала его мысли. Впрочем, недавно он уже попадался: пытался тайком выбросить подарок от герцога, но она его застукала.

Быстро спрятав свои эмоции, Рорк сделал вид, что играет с Брин. Когда та снова протянула к нему липкие пальчики, он покорно подставил лицо.

Вскоре, утомленная играми, Брин заснула. Когда кормилица унесла ее, герцог неожиданно произнес:

— Я хочу построить храм.

— Зачем? — удивилась Аран.

— Иначе, думаю, меня накажут.

— Кто?

Он лишь рассмеялся в ответ.

Великий герцог прекрасно знал, что не был хорошим человеком — и никогда им не станет. Поэтому он и не мечтал о счастье. Казалось несправедливым, чтобы такой, как он, мог обрести покой и радость.

И все же, сейчас он чувствовал именно счастье — всем телом, каждой клеткой. И одновременно боялся. Ему казалось, что его грехи перейдут на Аран и Брин, сделав их несчастными. Иногда от этой мысли у него холодело внутри. Может, если творить добро сейчас, часть долга будет погашена?

Чем старше становилась дочь, тем меньше он понимал своих родителей. Он все еще не мог решить, были ли они хорошими отцом и матерью, но знал точно: Аран не хотела, чтобы он вел себя, как они. Да и сам он не хотел отстраняться от Брин.

Как ни странно, он начал понимать покойного императора — злейшего врага своей семьи. Теперь до него начало доходить, что тот чувствовал, когда приказал возвести храм в честь рождения Аран. Вспоминал ли он тогда о своих безумных выходках, когда держал на руках свою обожаемую дочь? Теперь Рорк понимал не только то, что чувствовал император-отец, но и то, что он сам, своими руками, разрушил жизнь Аран.

Он знал, что потерял всякий стыд, но искренне хотел остаться с ней и дочерью — навсегда.

***

Аран, вопреки уговорам Рорка, быстро вернулась к государственным делам. Она еще не полностью оправилась, но императрица — не обычная женщина, и долгий отдых выглядел бы неподобающе.

К тому же, если она будет исполнять свои обязанности безупречно, то хоть немного поможет своей дочери — будущей наследнице.

Не все дворяне радовались союзу государыни и Великого герцога. И хотя страх не позволял им открыто высказывать свое неодобрение, некоторые наиболее консервативные аристократы считали маленькую принцессу не лучше бастарда.

Впервые за долгое время Аран сидела на троне, чувствуя на себе неловкие взгляды. Она выпрямилась, несмотря на то, что чувствовала себя неважно. Девушка больше не прятала лицо под слоем косметики — тщедушность не скроешь напускной надменностью, только людей рассмешишь.

Она бесстрастно наблюдала, как дворяне спорят о судьбе наследника Ласэра. Одни требовали казни — чтобы другим неповадно было, другие предлагали пощадить его, дабы успокоить мятежный регион.

Последний наследник королевства на краю гибели…

Аран вспомнила лицо мальчика-принца, а затем — себя в прошлом. Тогда империя не стояла на грани краха, но ее положение было таким же шатким. Страх наследника Ласэра казался осязаемым. Какой бы юной ни была жертва — кровь есть кровь. Грехи рода становились его личными.

— Казнь ребенка — жестокость, — тихо сказала Аран, — но долг должен быть оплачен.

Она взглянула на Великого герцога и только сейчас заметила: он сидел, стиснув зубы, и не проронил ни слова.

Странно…

Он командовал армией с первого дня войны, привел Империю к победе — его мнение должно было стать решающим. Но он молчал.

Аран наклонила голову, изучая его. Рорк сидел прямо, как всегда, но взгляд его был рассеянным — будто он вообще не слышал, о чем идет речь.