Том 3 — Тяжесть погон

* * *

Последующие полгода моей службы полевым медиком пришлись на время резкого перелома в истории Империи.

Западный фронт, удерживавший шаткое равновесие более десяти лет, рухнул, словно гнилая перегородка. Империя потеряла рубежи, за которые солдаты отдавали жизни, а я пережила шесть месяцев сплошного ада, когда даже предложение безоговорочной капитуляции было отвергнуто.

Порой казалось, что конец уже настал, но война, подобно раковой опухоли, продолжала пожирать всё на своём пути.

Федерация не приняла капитуляцию. Народ, доведённый до отчаяния собственными потерями, требовал полного уничтожения врага. А остинцы, загнанные в угол этим отказом, сделали свой выбор: если умирать — то сражаясь.

Федерация, чья победа казалась неизбежной, вскоре сама оказалась в тисках внутреннего кризиса: население, стоявшее на грани бунта из-за небывалых потерь, не позволило политикам остановиться на полпути.

Эта Восточно-Западная война, в которой ни одна из сторон уже не могла позволить себе уступить, постепенно переродилась в нечто чудовищное — процесс взаимного уничтожения, при котором само понятие государства теряло смысл. Позднее историки назовут её тотальной войной — одной из самых бессмысленных и разрушительных в летописи человечества, оставившей миру горькое, кровавое предостережение.

Жители Империи навсегда запомнят тот странный, перевёрнутый день.

Когда по всей стране громом прокатилась весть об отказе врага принять нашу капитуляцию, в столице едва не началась паника. Казалось, вот-вот нахлынет последний, смертельный прилив.

Но затем, по неясным для нас тогда причинам, противник начал отступать. А вскоре пришло ошеломившее всех сообщение о блестящей победе Южной армии.

Всеобщее отчаяние сменилось безумной, почти истеричной вспышкой надежды. Помню, как Родри, не сдержавшись, схватил меня в охапку и закружил, выкрикивая что-то бессвязное.

К полудню город уже бурлил стихийными празднествами. Нас, запылённых и пропахших кровью, захватила общая волна ликования. Мы радовались вместе с незнакомцами на улицах — нас обнимали, нам кричали «ура!». Казалось, дышать стало легче.

Но эйфория оказалась хрупкой и недолгой.

Наутро, с горьким послевкусием, мы снова проверяли снаряжение. Война не закончилась. Федерация всё ещё сопротивлялась.

Ветеранов под командованием полковника Ронвеля временно разместили на ночлег в здании столичного военного училища. Его аудитории и актовый зал превратились в общие спальни. Той ночью мы лежали на полу плечом к плечу.

— Вы сражались достойно, — голос Ронвеля прорезал тишину переполненного зала. — Без вашего подвига под Маршдорфом и последующего отступления с боями столица наверняка уже горела бы. Вы — герои.

Солдаты, уже мысленно готовившиеся к возвращению на передовую, слушали, не шелохнувшись.

— Но наша борьба далека от завершения. Настоящее, самое тяжёлое сражение начинается только сейчас. Пока мы не изгоним оккупантов с нашей земли и не обеспечим безопасность каждому гражданину — бой не окончен. Он не будет окончен!

— Так точно!

— В столице уже начался призыв для восполнения потерь. Новобранцы скоро прибудут. Каждый из вас, прошедший огонь, обязан стать для них учителем, наставником и командиром. Вы должны сделать из них солдат.

Ронвель обрисовал ужасающий по своей простоте план.

— Через неделю мы начнём наступление. Пришло время перейти от обороны к настоящему ответному удару.

План предусматривал совместное наступление с Южной армией, чтобы взять в клещи и уничтожить отступающие саббатские подразделения. По словам полковника, с юга поступил настоятельный запрос о подкреплении. Замысел был прост и смертелен — соединиться и смять.

Однако состояние наших частей оставалось удручающим. Мобилизация силами одного истощённого столичного гарнизона казалась безумием. За неделю предстояло призвать и хотя бы минимально обучить физически крепких парней, чтобы влить их в обескровленные подразделения.

— Новобранцы, которых вам пришлют, не будут иметь ни малейшего представления о войне. Те, кто сумеет не выронить оружие после первого выстрела, окажутся в меньшинстве. Вам, уже прошедшим через всё, предстоит закалить их, вбить в них инстинкты выживания и превратить в солдат. Это теперь ваша главная задача.

Я вспомнила, как полгода назад Гарбак муштровал меня на тренировках, а Аллен с Грэем терпеливо объясняли, как не наступить на магическую ловушку. Знания приходили медленно — через кровь и пот. И вот теперь роль наставника должна была лечь на мои плечи — куда раньше, чем я ожидала.

— После завершения формирования последуют конкретные боевые распоряжения. Те, кто выживет, станут костяком новой армии. Моей армии.

— Так точно!

— На формирование и хотя бы минимальное слаживание у нас есть около трёх дней. Поэтому сегодня и завтра — отдых. Навестите семьи, если они рядом. Проведите время с теми, кто вам дорог. Проведите этот, возможно, последний в вашей жизни отпуск так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно потраченные часы.

По сигналу полковника два ординарца внесли массивный деревянный сундук и с грохотом распахнули крышку. В лучах солнца, пробивавшихся сквозь окна, вспыхнули жёлтые отблески золота. Раздался общий сдавленный вздох.

— Это особая благодарность от правительства! Ликуйте, господа — мы внезапно разбогатели! — Ронвель с почти театральным жестом запустил руку в сундук, позволяя монетам со звоном струиться между пальцев.

— Золото?! Чёрт возьми…

— Ура-а-а!

— Ценный отдых не должен быть омрачён пустыми карманами. Вставайте в очередь — получите свою долю. Каждая из этих монет оплачена вашим потом, кровью и нервами. Не стесняйтесь — берите. Вы это заслужили!

Шестимесячное жалованье, выданное «единым слитком», — щедрость неслыханная и потому тревожная. Младшим чинам досталось меньше, но даже их доли хватило бы, чтобы на месяц забыть о нужде.

***

— Как проведёшь эти два дня? — спросила я Аллена, вертя в пальцах золотую монету.

— Навещу родителей. Чудом уцелел — нужно их увидеть, успокоить. Они, наверное, уже похоронку ждут.

— Значит, ты коренной райхсбуржец?

— Так точно.

Столичные солдаты разбегались, как тараканы, спеша к своим семьям. Исход предстоящего марша был слишком непредсказуем. Будь живы мои родные — я поступила бы так же.

— А ты, Тоури? — спросил Родри, уже предвкушая, как «освоит» своё золото в самых весёлых заведениях города.

— Для начала навещу Верди.

Я направилась в Центральный столичный госпиталь — массивное кирпичное здание, куда свозили тяжелораненых со всего фронта. Верди всегда заботился обо мне, хоть и по-своему, и я считала своим долгом убедиться, что он жив.

— Тогда и я с вами, — неожиданно сказал ефрейтор.

— А как же родители?

— Дом родителей как раз за госпиталем. Да и боевые братья — тоже семья. Убедиться, что сержант идёт на поправку, значит спать спокойнее эти два дня.

Так начался мой, возможно, последний в жизни отпуск — с визита в госпиталь, пропахший карболкой и страданием.

Всю дорогу меня не отпускала тревога: а вдруг состояние сержанта критическое и посещения запрещены? А вдруг я увижу его обездвиженным, с пустым взглядом?

***

— О, вы все целы и невредимы. Простите, что выбыл в такой… ответственный момент, — голос Верди, хоть и ослабленный, прозвучал для нас как музыка.

Посещение разрешили без проблем: сержант действительно шёл на поправку и ожидал выписки уже на следующий день.

Верди сидел на койке и улыбался своей обычной, немного усталой улыбкой.

— Рада видеть вас на ногах, сержант, — сказала я, вручая купленный по дороге небольшой шоколадный торт.

Он принял гостинец с той же лёгкой, чуть грустной усмешкой. Главное было не в торте — главное, что он был жив.

— Благодарю, Тоури. Это твоя быстрая реакция тогда, в полевом госпитале, спасла мне жизнь.

— Если честно, сержант, когда вас доставили, состояние было… критическим. Я почти занесла вас в список безнадёжных. От всего сердца рада, что ошиблась.

— Значит, и вправду балансировал на самой грани…

— Невероятное везение, сержант. В который раз уже смерть проходит мимо?

— Ох… уже и счёт потерял.

— Вы допустили грубую оплошность. Увидев, как тот снайпер прицеливается, нужно было не махать нам, а падать за бруствер.

— Ха-ха, не спорю. Видимо, передовая всё-таки не моя стихия.

— Почему это? Вы держались стойко.

— Родри прав — проявил беспечность. Засмотрелся.

— Э-э… — рядовой неловко отвёл взгляд.

Он не ожидал, что тот воспримет шутку всерьёз.

Верди, заметив его смущение, рассмеялся и махнул рукой.

— Ладно, не корю. По приказу полковника меня повышают. Формально — «за проявленную стойкость и инициативу при организации отступления из Маршдорфа». Но мы-то с вами знаем правду: я просто неудачник, которого подстрелили и благополучно вывезли с передовой.

— …

— Видимо, дядя наконец решил, что с меня хватит. Потому и проталкивает это повышение по протекции — подальше от линии огня, в штаб.

Верди умолк, опустив взгляд; его брови сдвинулись, образуя складку — не столько боли, сколько глубокого, жгучего стыда.

— Похоже, мне больше не доведётся сражаться рядом с вами… простите за это.

Я догадывалась о таком исходе.

Откровенно говоря, Верди часто терял хладнокровие в критические моменты, что почти неизбежно приводило к ранениям. Прирождённым пехотинцем его назвать было трудно. Родри инстинктивно нырял в укрытие при первом свисте, Аллен мгновенно оценивал угрозу, а Верди… Он был из тех, кто на секунду замирал, будто пытаясь осмыслить несущуюся смерть. На передовой такая задержка — приговор.

Продолжи он службу в траншеях — его гибель была бы лишь вопросом времени, и недолгого.

Изначально его направили на фронт для «стажировки» перед штабной карьерой: его истинное место было за картами и донесениями, а не в грязи под обстрелом.

— Заранее поздравляю с повышением, сержант. Извиняться совершенно не за что, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Всё равно неловко… бросать своих.

— Зато теперь я смогу хвастаться, — улыбнулся Аллен. — Буду всем говорить, что муштровала в окопах самого будущего генерала Верди.

— Ха-ха-ха… боюсь, дослужусь максимум до майора — где-нибудь в интендантской службе.

Но новое назначение явно тяготило его. Он чувствовал вину выжившего — вину того, кого выдернули из ада, пока другие оставались гореть.

— Тебя тоже ждёт повышение, Аллен. Думаю, утвердят командиром взвода.

— Серьёзно?

— Да. Практически все опытные солдаты погибли. Вот и восполняют потери теми, кто уцелел и не потерял голову.

Повышения коснулись не только их. После операции «Тайфун», перемоловшей костяк армии, даже такие, как я и Родри, внезапно стали «ценными кадрами» — просто потому, что имели за плечами больше полугода реального фронтового опыта.

— Что ж, прощайте. Удачи вам на службе. Вытяните себя и других, — сказал Верди, и в его глазах стояла неподдельная грусть.

— До свидания, сержант. Станете большим начальником — пришлёте взводу Аллена пару ящиков хорошего вина.

— Ха-ха… договорились.

Мы по очереди пожали ему руку.

— Благодарю вас за всё. За то, что терпели…

Он улыбался, но когда мы повернулись к выходу, в его глазах, устремлённых нам вслед, мелькнула тень такой тоски, что я поспешила отвести взгляд.

— Эй, младший сержант! Подождите!

Мы уже почти вышли из госпитального крыла на залитый солнцем двор, когда чей-то громкий, знакомый голос окликнул меня.

— Сюда! Неужели не слышите? Младший сержант Тоури!

— Похоже, тебя зовут.

— Видимо, — вздохнула я, оборачиваясь.

— О, это и вправду вы, младший сержант! Как я рад вас видеть! Вы пришли навестить меня? — Гомудзи, сидевший в инвалидной коляске, энергично махал рукой. Рядом с ним стояла высокая женщина с длинными тёмными волосами.

— В каком-то смысле, — ответила я, подходя ближе.

— Позвольте представить: это моя жена, Мэй Лань, — сказал он с гордостью, указывая на женщину, чьё спокойное достоинство резко контрастировало с его привычной развязностью.

— Мэй… Лань? Какое красивое имя.

— Ещё бы! Оно значит «прекрасная орхидея», правда ведь…

— Ты — та самая Тоури? — мягко, но твёрдо перебила его жена. Её взгляд был тёплым и внимательным. — Мой идиот-муж только и делал, что рассказывал, как ты о нём заботилась. Спасибо тебе от всей души. Ты спасла не только его.

Сказав это, она обняла меня.

Гомудзи сиял, но под этим сиянием сквозила усталость. Обе ноги ниже колен отсутствовали; одеяло аккуратно прикрывало культи.

К юбке Мэй прижимался маленький мальчик, с любопытством разглядывавший меня.

— Мама, а кто это?

— Андрюша, эта отважная девушка — папина спасительница.

— Ого…

— Спасибо, младший сержант! Благодаря вам я снова могу вот так… обнимать свою семью. Пусть и из этой проклятой коляски.

Его жена оказалась удивительно красивой — не броской, а той красотой, что рождалась из спокойствия и внутренней силы: мягкие глаза, плавные жесты, лёгкий говор с восточным акцентом. И правда — женат, как хвастался. Непостижимо, как этому дураку и паникёру удалось завоевать такую женщину…

— Не нужно чувствовать себя обязанным. Старшие по званию и опыту должны заботиться о младших.

— Слышишь, Мэй? Какая скромность! Вот она — настоящий солдат, не то что некоторые тыловые крысы с погонами.

— Полностью согласна, — улыбнулась она.

— Лучше неё никого не встречал! Будь наш сын постарше — просил бы взять его в мужья!

Гомудзи, как всегда, говорил с обезоруживающей, почти детской прямотой. Трудно было поверить, что когда-то, в Маршдорфе, этот же человек презрительно называл меня «соплячкой» и игнорировал приказы, будучи воплощённой проблемой.

— Кстати, для меня война закончена. Уволен по ранению — теперь я не солдат, а калека.

— Так я и думала.

— Увожу семью подальше отсюда. Повезло — даже я, саббатец, получил неплохую единовременную компенсацию. Думаю, займусь каким-нибудь делом. Может, лавочку откроем.

Он демобилизовался. Для такого ненадёжного элемента, каким он был, это действительно лучший из всех возможных исходов. Поразительно, что записанный де-факто дезертир получил такие большие деньги! Видимо, решение Гарбака тогда записать его не как «дезертира», а как «отставшего при выполнении боевой задачи и тяжелораненого» сработало. Это не только спасло его от трибунала, но и дало право на компенсацию.

— В общем, мы уезжаем из Райхсбурга на днях. Рад, что встретил вас… тебя — перед отъездом. Хотел попрощаться.

— Взаимно.

— Эй, Мэй, где билеты? Передай Тоури.

Вот зачем он меня позвал — хотел что-то вручить. Его жена достала из сумочки небольшой бархатный футляр и открыла его.

Что он ещё задумал?

— А, точно. Раз уж ты спасла жизнь этому болвану — это самое малое, что мы можем сделать в знак благодарности.

— Билеты?

— Да, на тот самый спектакль, куда я собиралась сходить, чтобы немного отдохнуть. Но, как видишь, планы изменились.

Внутри лежали два изящных билета с золотым тиснением. Театр… Значит, в столице, несмотря ни на что, всё ещё идут представления. Казалось невероятным.

— Представляешь? Я тут ноги теряю, а эта дама билеты в театр бронирует! Уму непостижимо!

— Мы же в столице! Иногда нужно и о душе подумать, а не только о ногах.

— Жена, когда муж на фронте, должна сходить с ума от тревоги, а не спектакли планировать!

— Я просто подрабатывала. Это моя зарплата.

— Это мои компенсационные, кровные!

— Нет, милый, это плата за вывоз крупногабаритного, вредного, но милого мусора, — она рассмеялась — звонко и беззаботно.

Какая удивительная женщина. И какая, на самом деле, идеальная пара.

— Билеты на завтрашний вечер, но мы уезжаем сегодня. Мэй упрямилась — хотела остаться. Но я не собираюсь задерживаться в этом опасном месте ни на минуту дольше. Никто не знает, когда враги снова явятся под стены.

— Правильно. Эвакуируйтесь как можно скорее.

— Вот-вот! Я и хотел их перепродать в дорогу — немного подзаработать. Но ты ведь остаёшься в столице?

— Да. Наша часть стоит здесь на переформировании.

— Тогда возьми. Говорят, труппа знаменитая, приезжая. Продай или сходи — как решишь.

Гомудзи ухмыльнулся своей фирменной ухмылкой, но теперь в ней не было ехидства, а лишь тёплая, чуть смущённая благодарность.

— Один билет — взрослый, другой — детский, до пятнадцати лет включительно. Извини за странный набор.

— Пустяки. Благодарю. У меня как раз отпуск до завтра, а планов не было.

— Вот и отлично! Найди кого-нибудь и сходи, развейся. Хоть ненадолго забудь про эту бойню.

Наверное, так — в меру своих возможностей и своеобразного понимания — он хотел выразить признательность. Неожиданно щедро и трогательно для этого вечного скандалиста и паникёра.

— Когда понял, что нет ног… думал, ты меня бросишь. Спасибо, Тоури. Двумя билетами не отплачу. Но если когда-нибудь понадоблюсь — хоть в таком виде — приползу. Я не из тех, кто забывает добро.

Он протянул руку. Я взяла её.

— От всей души желаю тебе выжить, Тоури. Выжить и увидеть конец всей этой херни.

— Взаимно, Геннадий. Искренне желаю вам счастливой дороги и мирной жизни.

***

— Закончила с Гомудзи? — спросил Родри, когда я вернулась.

— Да. Шумел, как всегда.

Я крепко сжимала в руке два бумажных билета. Гомудзи с семьёй уезжал — подальше от войны, от Федерации, от всего этого кошмара. Вероятно, мы больше никогда не увидимся.

— Он вручил подарок на прощание.

— Не похоже на него… что за подарок?

— Билеты. На гастроли какой-то известной театральной труппы. Хотя… я сомневаюсь, что театры сейчас вообще работают.

— Кто знает… после всеобщего ликования, может, жизнь и вправду пытается вернуться в своё русло. Пусть и ненадолго.

Он всегда казался сомнительным, ненадёжным типом, вечной головной болью. Но у него была вот эта женщина — сильная, красивая, любящая. И ребёнок. И они были счастливы, несмотря на всё. Они обнимали своего безногого мужа и отца не с жалостью, а с радостью, что он просто жив. Моё тогдашнее решение в Маршдорфе — рисковать, чтобы вытащить его, — спасло вот это счастье. Оно того стоило.

— Родри… билетов два.

— А? — он взглянул на них, потом на меня, и в его глазах промелькнуло привычное легкомыслие, тут же сменившееся лёгкой растерянностью.

— Если хочешь… завтра мы могли бы сходить вместе. В театр.

— А?..

У меня в горле внезапно сжался тёплый, непонятный комок, а мир вокруг на секунду перестал быть окрашенным в цвета войны.