Первым же делом я доложила Верди о происшествии по магическому передатчику.
— Лейтенант, это Тоури. В моём взводе пропала военнослужащая — Лакья. Она не явилась на утреннее построение. Отсутствуют некоторые личные вещи. Полагаю, она дезертировала.
— Какое совпадение. Мне только что доложил Фарис, что в его подразделении за ночь пропали двое новобранцев. Ты точно уверена в своём выводе? Может, она где-то уснула? Ты же знаешь её — она любит поспать. Или это самоволка, не более того.
— Уверена, лейтенант. Мы с Эльмой и Карлом прочесали всю зону ответственности взвода: казарму, столовую, учебные классы, медпункт. Ни следа. А её жетон… она оставила его под подушкой. Это не самоволка.
— Понял. Тогда ситуация серьёзнее. Фарис доложил о недостаче в арсенале его взвода: пропали две винтовки с патронами. Его новобранцы как раз проходили огневую подготовку. Если они сбежали вместе с твоей Лакьей, то это уже не просто испуганные дети. Твоя дезертирша может быть не одна и не безоружна.
— Она не могла…
— Могла. Слушай дальше. Они не могли покинуть территорию: периметр находится под напряжением и под наблюдением. Значит, они где-то здесь, на территории части, прячутся и, возможно, готовятся к чему-то худшему. Поэтому действуем так: твой взвод продолжает занятия по расписанию. Никакой паники. А ты, Тоури, освобождаешься от всех обязанностей. Только ты, как её командир, знаешь её повадки и можешь повлиять на неё, если застанешь врасплох. Твоя задача — найти её и немедленно сообщить мне. Будь осторожна.
— Есть.
Верди был человеком добрым, но прежде всего оставался солдатом и командиром. Воинский устав, особенно его карательные статьи, был написан кровью и являлся для него непререкаемым. Даже если Лакью захватят живой, без сопротивления, исход для неё, скорее всего, будет только один — расстрел. Иное решение в нынешней обстановке создало бы опасный прецедент «слабого командования» и спровоцировало риск массового дезертирства среди новобранцев в будущем.
Я отдала ефрейтору приказ, стараясь, чтобы голос звучал чётко и ровно.
— Карл, уведомь весь личный состав: приступить к плановым занятиям под руководством инструкторов, согласно распорядку дня. Поддерживать обычный режим.
— Есть.
Обстановка стремительно накалялась. Внутри всё сжималось от холодной тяжести, но перед подчинёнными нельзя было показывать и тени паники. Пропажа солдата — всегда чрезвычайное происшествие, а в военное время — катастрофа, бьющая по репутации части.
На меня, как на командира, ложилась прямая ответственность. Возможно, мне предстояло понести взыскание за служебное несоответствие — строгий выговор или понижение. Но в данный момент это было наименьшей из проблем. Подразделению требовался боеспособный командир, поэтому вряд ли меня отстранили бы сразу.
Гораздо важнее и страшнее была судьба самой Лакьи. Согласно уставу, в условиях военного положения «дезертиров, умышленно самовольно оставивших часть с целью уклонения от службы, надлежит предавать военно-полевому суду с последующим приведением приговора в исполнение». В переводе с сухого канцелярита — расстрел.
Мне вспомнился Гомудзи, которому невероятно повезло: в момент отступления Гарбак принял, пожалуй, самое мягкое решение в своей карьере — сохранил дезертиру жизнь.
Но сейчас не было ни капитуляции, ни Маршдорфа. Была рутинная гарнизонная служба. И если не возникнут экстраординарные, смягчающие вину обстоятельства, Лакью, скорее всего, расстреляют сразу после обнаружения — в назидание.
Как кадровый офицер, я не имела ни морального права, ни возможности покрывать дезертирство: это приравнивалось к соучастию.
Что же могло толкнуть её на этот отчаянный, самоубийственный шаг?
Лакья, хоть и с трудом, но сидела на занятия. Желание покинуть армию ценой смертельного риска выглядело иррациональным. Побег после боевого крещения, под влиянием посттравматического расстройства, ещё можно было бы понять. Но сейчас не было ни боёв, ни постоянной смертельной опасности — лишь тяготы учёбы и муштры. Неужели они могли довести до такого отчаяния?
Я молила судьбу лишь об одном — чтобы первая потеря под моим командованием обернулась не позорным клеймом дезертира, а чем-то иным. Чудом.
Пожалуйста, Лакья… Пусть у тебя найдётся хоть сколько-нибудь убедительное оправдание. Пусть всё это окажется страшным недоразумением.
***
Первым шагом было попытаться восстановить логику и определить возможный маршрут. Все входы и выходы части находились под круглосуточной охраной. Для бегства требовалось либо незаметно миновать посты — что почти невозможно без помощи или подкупа, — либо преодолеть высокую ограду с колючей проволокой.
Поэтому, пока рота обеспечения занималась масштабным обследованием периметра, я, пользуясь знанием каждого уголка этой территории, взяла на себя внутренний поиск. Моя логика была проста: дезертиры, скорее всего, действовали спонтанно и, осознав сложность побега, предпочли скрыться.
Они могли отсиживаться в редко используемых служебных помещениях или глухих тупиках, куда обычно даже караулы заглядывали нечасто. Я была уверена, что они всё ещё где-то здесь, на территории части, просто выбрали тактику пассивного укрытия.
— Что это за девчонка? И почему на ней офицерский китель?
— Может, это папин?
— Это... командир взвода...
— Чего?!
Именно тогда я их обнаружила. Не в укрытии, а в глухом тупике между двумя корпусами складов. Трое в полевой форме: Лакья и двое незнакомых военнослужащих. Парни были вооружены винтовками.
— Стоять! Не приближайся, или я буду стрелять! — сорвавшимся голосом крикнул высокий рыжий парень. Он неуверенно, но всё же нацелил ствол на меня.
— Ладно, ладно… я стою… — я замерла на месте, поднимая руки ладонями вперёд.
Создавалось впечатление, что Лакья договорилась о совместном побеге. Они были на взводе, с наспех собранными вещевыми мешками. Лакья и второй парень, дрожа, жались за спиной рыжего, словно ища защиты.
Кровь мгновенно застыла в жилах. Мир сузился до чёрного круглого отверстия дула.
Оружие, даже в дрожащих руках, внушало первобытный, животный страх: достаточно было случайного спазма пальца, неверного расчёта давления — и моё лицо превратилось бы в кровавое месиво. Жизнь висела на волоске, готовом оборваться от любого резкого звука или движения.
— Руки выше! Медленно! А теперь развернись и отходи ко мне спиной! — рыжий выдавливал из себя команды, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Не будешь делать глупостей — просто свяжу, и мы уйдём.
В подобных обстоятельствах следовало сохранять ледяное самообладание. Любая моя паника могла спровоцировать выстрел. Я плавно подняла руки ещё чуть выше, демонстрируя полное отсутствие угрозы.
— Вот так? Хорошо. Я не вооружена. Видишь?
— Д-да… теперь спиной. Шаг за шагом. Медленно.
Я мысленно прикинула дистанцию. Между нами было около десяти метров. Даже если броситься вперёд, у него оставалось время на два, а то и три прицельных выстрела. Перехватить инициативу у вооружённого противника, даже неопытного, было невозможно без фактора внезапности.
— Давай быстрее!
Однако его позиция была тактически проигрышной. Мы все находились в узком промежутке между корпусами — своего рода коридоре. Это означало, что, сместившись всего на пару метров вбок, можно было выйти из прямой линии огня, рванув к углу здания. Покорное сближение для «связывания» лишь сокращало дистанцию и увеличивало риск немедленной гибели. Нужно было выиграть время — говорить, вносить элемент неопределённости, расшатывать их и без того хрупкую решимость.
— Рыжий, можно вопрос?
— Чего тебе?! Говори, но не двигайся!
— Ты ведь никогда раньше не убивал человека, да? И даже не целился вот так — в живого.
Мои слова явно выбили его из колеи. Он дрогнул, и дуло винтовки на мгновение опустилось на пару сантиметров. Передо мной были вооруженные мальчишки из пополнения, ещё не нюхавшие пороха по-настоящему.
— Ты держишь оружие неправильно. Слишком напряжён, плечо не прижал. Думаешь, сможешь попасть в меня с такой стойки, если придётся?
— Заткнись! С такого расстояния я попаду тебе между глаз! Хочешь проверить?! — он яростно вскинул винтовку, пытаясь прицелиться тщательнее.
Дуло вновь смотрело мне прямо в лицо.
— Выстрел поднимет на ноги весь гарнизон. Тебя и твоих друзей найдут и пристрелят на месте, как вооружённых дезертиров. Тебе это надо?
Он игнорировал мои слова, полностью сосредоточившись на мушке и цели. Но я видела, как дрожат его руки.
— Рыжий, — снова начала я, меняя тактику. — Ты знаешь, что за винтовка у тебя в руках?
— Конечно знаю! «Вольф-3», стандартная пехотная…
— Я о том, какой ценой она здесь оказалась. Как попала к тебе в руки. Эту конкретную винтовку, скорее всего, выносили из-под Маршдорфа солдаты, жертвовавшие собой, чтобы она не досталась врагу.
— И что с того?! Какая мне разница?!
— Понимаешь? Оружие, которое ты сейчас пытаешься украсть, предавая присягу, оплачено кровью тех, кто этой присяге остался верен до конца.
Такое оружие не должно было доставаться дезертирам. Это было осквернением памяти.
— Чувствуешь её вес? Это не просто сталь и дерево. Это долг. Направляя её на своего, ты предаёшь не только живых, но и павших.
— Заткнись! Плевать мне на твои проповеди!
Попытка апеллировать к совести и чести дала трещину, но не пробила броню страха. Требовался другой подход. Нужно было разделить их. Обратиться к самому слабому звену — к Лакье, которая уже была на грани.
— Лакья, ты ведь посещала занятия. Хоть что-то помнишь из воинского устава?
— У-устав? Н-ну, в общем…
Оставив рыжего, я сосредоточила всё внимание на ней. Понимание истинных причин её побега, её мотивации могло дать ключ — точку опоры для разрешения всей ситуации.
— Ты знаешь, какая статья и какое наказание предусмотрены за дезертирство в военное время? За то, что ты делаешь сейчас?
— Наказание?.. Арест, наверное… гауптвахта…
— Расстрел, Лакья. Военно-полевой суд и расстрел.
При слове «расстрел» лицо рядовой побелело, как полотно. Её глаза округлились от чистого, немого ужаса. Похоже, она искренне не осознавала последствий. На занятиях она часто клевала носом — я сильно сомневалась, что сухие формулировки устава вообще отложились у неё в голове.
— Ч-что?! Меня убьют?! Но я же… я просто…
— При текущем развитии событий и в данной обстановке — да. Я это объясняла всему взводу. Это основа основ.
Если её побег был совершён не по убеждению, а по глупости, без понимания окончательной цены, то шанс вытащить её из этой ямы всё ещё оставался. Пусть и призрачный.
— Не слушай эту дуру! Здесь или на фронте — тебя всё равно рано или поздно прикончат!
— Н-но я не хочу, чтобы меня расстреляли… я… я не думала…
— Хватит на неё давить, девчонка! Я могу пристрелить тебя прямо сейчас! — рыжий теперь угрожал уже отчаянно, разрываясь между мной и охваченной паникой Лакьей.
Второй юнец с направленной в землю винтовкой — тихий и тщедушный — молча дрожал, прикрывая ею спину, и бросал на рыжего умоляющие взгляды. Всё больше казалось, что эта троица давно и тесно знакома между собой.
— Вы ведь не случайные люди друг для друга? Вы знакомы?
— Мы… мы учились в одной школе в столице. Прошлой ночью Вернер нашёл меня, сказал, что всё готово, и позвал сбежать вместе с Эриком… что здесь всё равно ждёт только смерть… — сквозь всхлипы проговорила Лакья.
— Зачем ты ей всё выкладываешь?! — взревел рыжий — Вернер.
Значит, Целительница действовала не по собственной инициативе и не из убеждений, а под влиянием более решительного товарища. Первоначальная странность — неуверенность, отсутствие плана — получила объяснение. Её просто увлекли.
— Хватит вопросов! Пятись сюда, или я убью тебя!
Я сделала полшага вперёд, продолжая держать руки на виду.
— А почему бы не сложить оружие и не сдаться добровольно? Пока не началась охота, это ещё самоволка, а не вооружённое дезертирство. Разница — в приговоре.
— С меня хватит этой сумасшедшей армии! Мы здесь не люди, а расходный материал!
Судя по всему, у этих юношей были глубокие, выстраданные причины. Что довело их до точки, где страх перед расстрелом сравнялся с ненавистью к службе?
— За малейшую оплошность — не выговор или помощь, а побои! Мы всего лишь громоотвод для начальства, на котором можно сорвать зло! — выкрикнул Эрик, до этого молчавший.
— Изнурительные марш-броски и пехотная подготовка каждый день до отвала! На сборном пункте обещали тыловую службу…
— Задолбал этот Фарис! Я не собираюсь отдавать жизнь за страну и этого бородатого, где я — пушечное мясо на фронте и мешок для битья здесь!
Честно говоря, после Маршдорфа и методов Гарбака я и сама огрубела. Но в начале службы, будучи такой же «зелёной», я бы от подобных рассказов пришла в ужас. Эти юнцы явно попали под командование офицера старой, карательной закалки.
— Тебя, может, щадят как девчонку, а с парнями тут не церемонятся… нас просто ломают.
— Нет. Меня не щадили — били так, что кости трещали. Чтобы выжить, пришлось срастись заново — уже по-другому.
— Врёшь!
— Армия, особенно сейчас, — оплот гендерного равенства. Перед смертью и болью все равны. Просто нужно совестно исполнять свои обязанности.
Изменить систему здесь и сейчас было невозможно. Многие командиры ломали волю, чтобы приучить к беспрекословному подчинению — качеству, которое в бою порой ценнее мастерства.
— А… теперь, когда я вспоминаю… из-за нашего опоздания командира взвода отчитали при всём строю, а потом… видите синяки у неё? Это капитан… а мы стояли и смотрели… — Лакья замолчала, подавленная стыдом.
— Видишь? — Вернер злорадно посмотрел на меня. — Если так… эй, командирша, а что, если ты сбежишь вместе с нами? Видишь, чем это пахнет? Здесь все либо жертвы, либо палачи!
— Пожалуй, откажусь. Я прошла через это. Побои тогда не сломали меня, а закалили — как дурная, но необходимая прививка. Но я понимаю: для обычного человека такая боль — пытка. И страх перед ней нормален.
Нужно было дать им соломинку — выход, который не выглядел бы полной «капитуляцией».
— Лакья, слушай сюда, — я снова перевела фокус на неё, на самое колеблющееся звено. — Если сдашься сейчас, до первого выстрела, я беру на себя ответственность. Официально переведу тебя с общей пехотной подготовки.
— П-правда? Но… как?
— Как твой командир, я могу на это пойти. Сошлюсь на психологическое состояние и твою специализацию. Пехотные нормативы отменю. Но медицинские курсы — обязательны.
— Обещаете?!
— Лакья, опомнись! Эта чокнутая тебя обманывает! — закричал Вернер, но в его голосе уже появилась трещина. Эрик смотрел на рядовую с немым вопросом.
Судьба этих двух юношей из другого взвода была мне неподвластна. А вот Лакья — её состояние и будущее — были моей прямой ответственностью.
— Да. Я даю тебе слово офицера. Ты идёшь на это?
— Я… я…
— Не верь! Как только нас поймают — конец!
Обращаясь ко всем троим, я смягчила голос, стараясь звучать не как командир, а как человек, который сам через это прошёл.
— Ребята… я вас понимаю. Через подобное проходят почти все. Это мерзко, но это… система. Мне тоже было страшно, больно и унизительно. Я тоже ненавидела своего командира лютой ненавистью. Но сейчас я понимаю: вся эта жёсткость, даже извращённая, в условиях войны имеет одну цель — сделать так, чтобы солдат не сломался в первую же минуту реального боя. Других способов у системы сейчас просто нет.
При правильных словах, несущих понимание, а не приговор, ещё оставался призрачный шанс.
— С момента вашего исчезновения прошло немало времени, а вы всё ещё здесь, на территории части. Значит, план — если он у вас был — дал сбой.
— Ну…
— Любой гарнизон охраняется по первому классу. Продолжать побег сейчас — почти наверняка нарваться на патруль. А он откроет огонь без предупреждения. Выбор прост: гибнуть как враги — или получить шанс, пусть и с наказанием.
— Ты не можешь этого знать… — пробормотал Эрик.
— Я настоятельно советую сложить оружие. Я лично пойду с вами к лейтенанту Верди. Скажу, что вы одумались сами и не сопротивлялись. Это ключевое. Подумайте. У вас ещё вся жизнь впереди.
Сердце сжималось ледяным комом при мысли о том, что эти мальчишки и Лакья могут быть размазаны по стенам этого серого тупика в ближайшие пять минут.
— Почему мы должны тебе верить?! Даже если сдадимся, нас всё равно расстреляют! Сдаваться поздно! Мы уже дезертиры! — в голосе Вернера снова прорвалась паника.
— Парни, разрядите винтовки и положите их на землю передо мной — и я смогу представить дело иначе. Не как организованный побег, а как… самовольную отлучку на почве нервного срыва из-за неуставных отношений. У вас были серьёзные причины — побои, синяки. И я это подтвержу как офицер, который вас обнаружил.
— Что? Но это же…
— Разумеется, если обман раскроется, если вы потом проболтаетесь, меня отдадут под трибунал за соучастие. Меня расстреляют. Поэтому «легенду» мы согласуем прямо сейчас, и вы обязаны будете её придерживаться — ради себя и ради меня. Моя жизнь — залог вашей. Теперь верите?
Способствовать настоящему побегу я, конечно, не могла — это было бы предательством. Но их отчаяние я понимала на клеточном уровне. Я была уверена в одном: если дать Верди хоть какую-то формальную лазейку, хоть тень оправдания, он, будучи по натуре милосердным, сумеет ею воспользоваться. Ему нужна была «бумажка» — отговорка для вышестоящего командования.
— Убить меня — значит лишь отсрочить свой конец на час-другой. И превратиться из тех, кого сломала система, в обычных убийц. Прошу вас — не переступайте эту черту. Сохраните свои жизни, — говорила я предельно мягко, глядя каждому прямо в глаза. — Поверьте мне, вашу боль я понимаю.
Мои усилия — сплав угроз, логики, сочувствия и собственной шеи на плахе, а также обещание поговорить с их командиром — наконец сработали. Я увидела, как Вернер опускает голову, а его руки начинают дрожать уже не от ярости, а от полного опустошения. Парни медленно, будто под невыносимой тяжестью, разрядили оружие и положили его на землю.
***
В кабинет лейтенанта Верди.
— Итак, давай ещё раз, — офицер сидел за столом, сложив пальцы домиком. — Не попытка вооружённого дезертирства, а… «несанкционированные ночные посиделки с обсуждением тягот службы», которые затянулись, и они, опасаясь наказания за опоздание, решили переждать в укрытии? Серьёзно?
— Так точно. На момент обнаружения они были деморализованы, но активного сопротивления не оказывали. Оружие было сдано добровольно, — отчеканила я, стоя по стойке «смирно».
За спиной трое провинившихся вытянулись в струнку, бледные как мел.
Мы предстали перед ним с этой наспех состряпанной, хрупкой, как паутинный лёд, «легендой».
— Тоури… согласно этому рапорту выходит, ты вновь не обеспечила должный контроль над подчинённой, допустив такие «посиделки». И, более того, проявила слабость, не доложив об обнаружении дезертиров немедленно, а занявшись… кустарным разрешением ситуации.
— Признаю свою вину в недостаточном контроле над личным составом, лейтенант. Готова нести ответственность.
— Боже…
Лицо Верди выражало не гнев, а предельную, измученную усталость и досаду. Он видел насквозь эту тонкую ширму. Разумеется, это была наглая, отчаянная ложь — по сути, молчаливая просьба о помиловании, подкреплённая моей готовностью разделить вину.
— Тоури, о твоём дисциплинарном взыскании будет объявлено после разбирательства. Пока что — внеочередной наряд по части и марш-бросок с полной выкладкой.
— Есть.
— Что до вас троих… — он перевёл ледяной взгляд на стоящих сзади. — Вы, несчастные придурки, получите аналогичное взыскание от своих непосредственных командиров. И, поверьте, им моя трактовка событий не понравится. Я вызову их позже для разъяснений. А сейчас — немедленно возвращаетесь в свои подразделения и включаетесь в занятия.
— Есть…
— Что? Не слышу! — рявкнул лейтенант, ударив ладонью по столу.
— Е-есть! — выпалили они в унисон, вздрагивая.
— Свободны.
Верди, рискуя репутацией и карьерой, только что позволил дезертирам вернуться в строй под надуманным, почти смехотворным предлогом. Его взгляд, брошенный на меня в последнюю секунду, говорил яснее любых слов: «В первый и последний раз».
С чувством тяжёлой, гнетущей признательности за его снисходительность и смелость я взяла Лакью за локоть и вывела её из кабинета. Теперь лейтенанту предстояло самое трудное — отчитаться перед куда более грозным и принципиальным начальством. Ему придётся отстаивать эту нелепую версию, защищая и меня, и этих троих. Мне было невыносимо стыдно, что я поставила его в такое положение, воспользовавшись его добротой.
— П-правда, мне можно будет не ходить на эти ужасные тренировки? — тихо спросила Лакья, когда мы отошли от кабинета подальше.
— Да. Я оформлю это как индивидуальную подготовку по медицинской части и снижение стрессовой нагрузки. Но, Лакья… — я остановилась, повернувшись к ней. — Ты должна понять, зачем они нужны. Это не садизм. Это — в самой уродливой форме — забота о тебе.
— Забота?..
— Именно. Цель этой муштры — вбить в тело, на мышечном уровне, рефлексы, которые на долю секунды уменьшают твой шанс быть убитой: как упасть, как перебежать, как не наступить на магическую ловушку. Если пройти её правильно, шанс пережить первый же обстрел возрастает.
Я сделала паузу, чтобы она осмыслила сказанное.
— Подумай сама: армия — небогатое учреждение. Эти тренировки пожирают ресурсы — время инструкторов, амуницию, боеприпасы и прочее. Это инвестиция. Инвестиция в то, чтобы ты выжила. Поэтому, если откажешься, пострадаешь от этого только ты. В реальной ситуации, если из-за неподготовленности ты замрёшь в панике или не сможешь пробежать те самые двести метров под огнём, тебя бросят. Спасать того, кто не хочет спасаться, бессмысленно.
В отличие от абстрактных тактических задач, эти изнурительные тренировки приносят пользу не армии как системе, а человеку — конкретному солдату, как биологическому организму.
— Когда настоящая смерть будет смотреть тебе в лицо, сожалеть о пропущенных марш-бросках будет поздно. Если ты понимаешь этот риск и всё равно сознательно отказываешься — это твой выбор. Я выполню обещание. Но тогда я буду относиться к тебе соответственно: не как к солдату, а как к обузе. К слабому месту, которое нужно тащить и беречь. И это, поверь, будет для тебя в тысячу раз унизительнее.
Была ли я готова действительно пойти на это? Абсолютно. Иногда единственный способ заставить человека встать — перестать его поддерживать.
— П-простите, младший лейтенант… — Лакья ответила подавленно, опустив голову. — Я… я буду ходить. Буду стараться. Обещаю!
— Вот и славно.
Поняла ли она в тот момент, что я без тени сожаления была готова предоставить её холодной логике войны, если бы она выбрала слабость? Возможно, нет. Но в её покрасневших глазах мелькнуло нечто новое — не только страх, но и стыд, и первая, хрупкая тень ответственности.
Для начала этого было достаточно.
Но главным было другое: сегодня бездушная машина войны не успела перемолоть ещё три жизни. В тот момент только это и имело значение.