— Оставайся у входа.

— Да, милорд.

Дворецкий, приведший в порядок снятую одежду, сдержанно поклонился и удалился. Этой ночью он будет нести службу у дверей вместе с караулом. Приказ, казалось бы, излишний, был отдан лишь затем, чтобы дать разрешение уйти: без позволения лорда никто не имел права отлучаться по собственной воле.

Теобальд, не открывая глаз, прислушался к удаляющимся шагам.

Усталость дала о себе знать. Три недели морского пути наложили свой отпечаток, а необходимость иметь дело с королём и его сыновьями изрядно истощила нервы. Пусть вероятность и мала, но переменные существуют всегда. Ситуация, при которой Дельмас Роан решит устранить его здесь, была вполне возможной. Оказавшись на вражеской земле, нельзя терять бдительность.

— Хм…

Погружённый в купель Теобальд лениво выдохнул. 

«Раз тело в порядке, значит, яд в пищу не подмешивали», — подумал он и едва заметно усмехнулся.

Отравление. Те, кто чтит рыцарские добродетели, не прибегают к столь подлым средствам — по крайней мере, при свидетелях и в явном месте.

— Тогда, быть может, вас привлекает огнестрельное оружие? Хотя и оно столь же подло.

Внезапно возникшее воспоминание обернулось пристальным взглядом. Это лицо Теобальд помнил отчётливо: глаза, исполненные вражды, светлые, почти золотые волосы, и тонкий шрам на лбу, похожий на царапину.

Альбер Роан.

— Говорят, южане не ведают чести, достойной мужчины. И впрямь так.

Незнакомый молодой принц выглядел по-рыцарски. Плечи были достаточно широки, черты лица приятны. Пусть от юношеской горячности он ещё не вполне избавился, но смелости и прямоты ему было не занимать — ведь он осмелился сам, без посредников, сделать предложение леди, которую избрал.

«Что она чувствовала, когда вновь встретилась с мужчиной, просившим её руки?»

С этой мыслью Теобальд медленно открыл глаза. Полуприкрытым взглядом он оглядел незнакомое помещение. Пар, поднимавшийся от горячей воды, постепенно редел. Следовало бы выбраться из купели, пока вода не остыла, однако он не шевелился и оставался на месте.

Теобальд не позволял прислуживать себе во время купания. Обнажённое тело он показывал лишь Ренье и никому более. Ожоги на плечах и груди были настолько глубокими, что вызывали невольное отвращение — такие следы невозможно было представить на теле аристократа, выросшего в достатке и покое.

Любой, кто увидел бы их, пришёл бы в ужас. А затем непременно задался бы вопросом, каким образом были получены эти уродливые раны. Ради того, чтобы избежать подобных хлопот, Теобальд без колебаний был готов лишить жизни всякого, кто увидел бы его тело и мог заговорить. Убивать одного за другим тех, кто прислуживал бы при купании, казалось куда менее разумным, чем самому взять на себя этот труд.

У той женщины, разумеется, всё иначе — ей, должно быть, помогает служанка.

Он прислушался. Однако не уловил ни звука. Вероятно, спальня была достаточно просторной, а её части разделены стенами. Возможно, и потому, что перепуганная супруга вместе со своей служанкой старались двигаться как можно тише.

Лорелия была напугана на протяжении всего пира. Она старалась скрыть тревогу и держаться спокойно, но для его глаз это было слишком очевидно. Об этом говорило и бледное лицо, и скованная, неестественная осанка.

Самым же явным признаком стало то, что за столом она почти не произнесла ни слова. Недаром говорят: когда человека охватывает страх, язык каменеет.

Так что чем больше он об этом думал, тем занятнее казалось происходящее. Такая робкая женщина — и всё же выбрала его. Отказала принцу и протянула руку ему.

«Что же придало ей столь глупую и безрассудную смелость?» 

— Я хочу сражаться вместе с вами. И искренне желаю вам победы.

При том, что она даже не понимала, в какую именно борьбу ввязывается.

Теобальд вновь опустил веки, оставив глаза полузакрытыми. В памяти всплывали разные лица: испуганное, побледневшее; решительное — в тот миг, когда она отрезала собственные волосы; наивно улыбающееся и залитое слезами. Разные её лица.

Лишь спустя некоторое время он открыл глаза. Вода в купели успела остыть. Если продолжать лежать так дальше, холод неизбежно возьмёт своё.

Лишь когда откладывать стало невозможно, Теобальд с неохотой выдохнул и поднялся.

Вернувшись в спальню, он не увидел ни одной служанки. Там была только женщина в тонкой белой одежде. Она сидела на краю кровати и, заметив его, неловко поднялась. Теобальд остановился и посмотрел в её сторону.

Лорелия была одета в длинное платье до щиколоток. Ткань — такая же белая и мягкая, как его собственная туника. Названия женских нательных одежд его не интересовали, поэтому он про себя решил называть это просто «ночной рубашкой».

Широкий вырез обнажал ключицы и верх груди, а края были отделаны серебряной нитью. То, что она надевала под платье, он видел не раз, но в таком виде — лишь во второй. В первую брачную ночь она почти всё время сидела или лежала, и видеть её вот так, стоящей прямо перед ним, ему ещё не доводилось.

Ночная одежда Лорелии не подчёркивала очертаний тела. Она резко отличалась от дневного наряда, стягивавшего талию и подчёркивавшего грудь и бёдра, нарочито выделяя изгибы. Простая, почти бесформенная ночная рубашка, напротив, невольно наводила мысли о наготе под этим единственным слоем ткани.

«Нет», — поправил себя Теобальд, это было уже не «воспоминание», а именно «воображение». Обнажённой Лорелии он не видел ни разу.

Едва эта мысль оформилась, внизу возникло тяжёлое, неприятное напряжение. С досадой Теобальд сделал медленный вдох. Однако вместо того чтобы застыть на месте или отвернуться, всё же шагнул к Лорелии.

Инстинкт и разум — разные начала. Реакция самца на самку — вопрос природы, и потому, когда однажды служанка, принятая им лишь как объект наблюдения, внезапно оказалась перед ним обнажённой, он лишь на миг оцепенел, не испытав ни смущения, ни самоосуждения. Это свойственно почти всем самцам, независимо от вида.

Псы в его псарне теряют голову, почуяв течку. Жеребцы в конюшнях мечутся за кобылами весь брачный сезон. Но у Теобальда был разум — то, чего нет ни у собак, ни у лошадей.

Он держался в стороне от женщин вовсе не потому, что соответствующий инстинкт был слаб или отсутствовал. Дело было не в положении женщины, не в собственной чести и не в нравственных соображениях. Разницы между тем, чтобы валяться со служанкой, и тем, чтобы обнимать дворянскую девушку, Теобальд не видел. Он знал лишь одно: любовницы и бастарды не приносят ему никакой пользы.

Поэтому возбуждение, возникшее при виде женщины в ночной одежде у кровати, не стало для него ни откровением, ни потрясением.

Теобальд без колебаний приблизился к Лорелии. Этой ночью он намеревался лечь рядом и попытаться уснуть. Комфорт сомнительный, но, оказавшись во дворце, следовало уважить королевский обычай. Пусть даже этот обычай — делить одно ложе супругам — был совершенно нелогичен и не поддавался пониманию.

Теобальд обошёл Лорелию с другой стороны и снял халат. Повесив его на спинку кресла у столика с подсвечником, приподнял край одеяла и лёг в постель. Все движения были спокойными и естественными, будто он прожил здесь всю жизнь. Неловкость испытывала лишь женщина, застывшая рядом.

Колеблясь, Лорелия наклонилась и погасила ближайшую свечу, задув пламя. Когда один источник света исчез, освещение в комнате заметно потускнело. Она уже собиралась потушить соседнюю свечу, как он заговорил:

— Оставь.

Лорелия повернула голову. Теобальд уже лежал в постели с закрытыми глазами. И всё же он ощущал направленный на себя взгляд и выражение её лица. Помедлив, она снова спросила:

— Не слишком светло?

— Нормально.

— Просто… для сна ведь лучше, когда темно. Говорят, так уютнее… и засыпается глубже…

Заканчивая фразу, Лорелия понизила голос до полушёпота, почти как бы для себя. Вероятно, потому, что он лежал с закрытыми глазами, словно отказываясь поддерживать разговор.

Немного подождав, она приподняла край одеяла и осторожно забралась на кровать. Прямого прикосновения не было, но движение он ощутил — тело, неловко ёрзающее, привыкая к чужой постели. Теобальд, не открывая глаз, прислушивался к этим едва уловимым перемещениям.

— Эм… вам не нравится темнота?

Поднявшись на локтях, Лорелия снова задала вопрос. 

«Почему она всё время пытается заговорить? Или это намёк, что ей хочется погасить свет?»

От этой мысли Теобальд ощутил раздражение. Обычай, по которому супруги обязаны делить одну постель, и правда был невыносимо хлопотным.

— Да.

— Почему?

Ему хотелось спросить в ответ, отчего у неё столько вопросов. Но ни резко оборвать разговор, ни подыскивать уклончивое объяснение не было сил. Он устал.

— Есть плохие воспоминания.

— Какие именно?

Лорелия всё-таки заставила его открыть глаза.

Он увидел её взгляд. Она сидела, выпрямившись, а он лежал, и потому невольно пришлось смотреть снизу вверх. Теобальд подумал, что не припоминает, когда в последний раз глядел на кого-то вот так.

Впервые с тех пор, как в детстве лежал, положив голову на колени матери.

— Если вам неприятно… можете не отвечать.

Лорелия запоздало отступила, но Теобальд продолжал смотреть вверх, не отводя взгляда от зелёных глаз, внимательно изучающих его лицо. Взгляд был напряжённый — всё-таки она осмелилась задать такой вопрос.

— В темноте я не могу крепко спать, — наконец сказал он уже более мягким голосом. — Мне снятся кошмары.

Если Лорелии было любопытно, Теобальд не видел смысла скрывать. Всё равно однажды ей предстояло это узнать.

— Мне снится, будто корабль, на котором я плыву, идёт ко дну. И я тону вместе с ним. Глубокая ночь, вокруг полная тьма. Вода ледяная. И дышать невозможно.

Теобальд говорил спокойно, неторопливо, словно пересказывал давнюю, почти забытую историю.